Шапи Казиев - Ахульго

– Болит?

– Я и забыл про нее, – храбрился Милютин, хотя телега прыгала так, что рана болела сильнее, чем когда была только получена.

– Зря ты не вернулся в крепость, – сказал Васильчиков.

– А ты бы вернулся?

– Нет! – воскликнул Васильчиков.

– Ни за что!

Но на самом деле это ненужное геройство Милютина весьма раздражало Васильчикова. Ему порядком надоела эта беспокойная езда по лесам и оврагам, это холодящее, мучительное ожидание горской пули из-за каждого дерева, куста или камня. Он даже завидовал легкой ране Милютина. Будь такая у Васильчикова, он бы давно отправился назад, а там – сначала на Воды, а потом, дождавшись награды, и вовсе домой в ореоле кавказского героя. Он представлял себе войну с горцами вовсе не такой. Ему чудились великие подвиги, благородные разбойники и пьянящей красоты черкешенки. А тяжкие переходы, убитые и раненые и эти горящие аулы, давно оставленные жителями, превращали адъютантскую службу в какую-то отвратительную каторгу. Чтобы отвлечься от мрачных размышлений, он принялся изучать знамя Ташава, снятое с башни в укреплении и лежавшее теперь в той же телеге, в которой везли Милютина.

Значок наиба представлялся ему весьма важным трофеем. Это было знамя из простой ткани о двух концах, часть которого была выкрашена в красный, а другая – в зеленый цвет. Полотнище было прикреплено в четырех местах к древку, конец которого венчало металлическое навершие с двумя загнутыми зубцами и одним длинным между ними. Васильчиков сравнивал это знамя со знаменами, развевавшимися над колонной Граббе. Полковые знамена были квадратными, с зеленым крестом с расходящимися концами на белом фоне. В центре креста был светлый круг, на котором был изображен двуглавый орел с державой и скипетром, а на груди орла красовался герб с Георгием-Победоносцем, поражающим змия. Под полотнищами красовались на древках золоченые скобы с вензелями государя-основателя полка и другими значимыми надписями. Свои знамена были и у каждого батальона. По богатству полковые или батальонные знамена не шли ни в какое сравнение с знаменем Ташава. Но Васильчиков чувствовал, что это простое знамя горцев, борющихся за свою свободу, заключало в себе нечто большее, чем символ воинского подразделения. Ему хотелось взять его в руки и почувствовать себя мюридом, но Васильчиков опасался, что это примут за хвастовство, потому что если кто и имел настоящее право на этот трофей, так это Милютин.

Но Милютин не замечал душевных терзаний приятеля. Он был погружен в теорию военного дела. То, что он успел увидеть на Кавказе, мало походило на то, что содержалось в пособиях, по которым их учили в Академии. Милютин решил, если останется жив, написать нечто новое и более применимое к делу. Он и название уже придумал: «Наставление к занятию, обороне и атаке лесов, деревень, оврагов и других местных предметов». И первое, что приходило на ум Милютину, выглядело так: «Атака открытою силой лесов, деревень и оврагов, сильно занятых неприятелем, предпринимается только в случае необходимости, когда нельзя посредством обхода заставить противника очистить их без сопротивления».

Пройдя около семи верст, отряд Граббе вышел к аулу Рогун-Кажа, который располагался примерно на середине пути между Балансу и Саясаном. Рогун-Кажа встретил генерала пустыми саклями. Отряд расположился биваком среди засеянных полей, и множество солдат бродили по аулу в поисках трофеев или скота.

Граббе собрал командиров в своей палатке, чтобы решить, как быть дальше. По объяснениям проводника, к Саясану вела хорошая дорога. Но она опять шла через густой лес, которым был покрыт весь хребет между долинами Ямансу и Аксая. В таких условиях Граббе терялся и не знал, что приказывать. Впрочем, бывалые солдаты и их командиры не нуждались в особых приказаниях. Они знали, что делать, когда противник мог появиться когда угодно и отовсюду. Тактика была проста: держаться вместе и поскорее выходить из леса. Взвешивая все pro I contra, Граббе размышлял, не остаться ли ему в лагере, подальше от шальных пуль, а на Ташава наслать летучий отряд под началом Лабинцева, у которого подобные набеги выходили отменно.

– Предполагаю, господа, что жители, бежавшие из деревень, примкнули к бунтовщику Ташаву, – начал Граббе.

– Именно так, – согласился Лабинцев.

– Да к тому же рассеялись по лесам, чтобы препятствовать ходу отряда.