Андрей Татарский - Дневник из сейфа

— Электрик! Где Франц? Электрика! — торопили со сцены голоса.

К щитку подбежал коренастый солдат, удивленно выругался, увидев опущенные рубильники.

На сцене опять вспыхнул свет, голоса успокоились.

— Почему не приветствуете офицера? — вышел из-за стенда Ленц.

— Виноват, не заметил, господин зондерфюрер, — спокойно ответил белобрысый.

— Оправдываться? — зашипел на него Ленц. — Фамилия?

— Франц Зах. Воинский номер…

— Достаточно, — прервал разведчик и, понизив голос, быстро сказал. — Список вашей организации в руках СД. Немедленно уходите в лес, все, кто успеет. Запомните пароль…

Солдат молча смотрел ему в глаза, на его большом костистом лице типичного ольденбуржца резко обозначились мускулы.

— Кто вы? — задал он единственный вопрос.

— Скажете командиру отряда, что вас прислал «Хомо» [15] [15] Агентурное имя разведчика «Хомо» — по латыни — человек. . Все.

— Спасибо, — крепко стиснул его руку солдат. И тихо добавил по-русски. — Товарьищ…

— Рот фронт, геноссе, — поднял к плечу сжатый кулак Ленц…

Через час, когда он шел уже окраинным парком, щурясь от бежавшего ему навстречу солнца, и зеленые фонтаны лип обрушивали на него пахучие прохладные струи тени, и почти перестало колоть в сердце, и впереди оставалась последняя городская застава, а дальше — попутная машина, поле, лес, и Шуринька, и самолет, и Москва… — через час его арестовали.

Хриплое рычание маленького «оппель-кадета», пролетающие мимо дома, женские лица, небо, — последние для него дома, последние лица, последнее небо. Впереди бычья шея шофера, по бокам каменные профили гладковыбритых близнецов в черных мундирах — три угрюмых Харона, переправляющих его через Стикс [16] [16] В древнегреческих мифах Харон — лодочник, перевозивший умерших людей через подземную реку Стикс в царство мертвых. .

А вежливые ему попались Хароны. Не выворачивали рук, а перетряхнув содержимое карманов, возвратили все и даже парабеллум, правда, вытащив из него патроны, позволили ехать без наручников. И сейчас не вытолкнули из машины, а бережно, как стеклянного, вывели под руки. Оттягивают удовольствие?

Знакомые белоснежные колонны Дворца пионеров, на флагштоке — штандарт новых хозяев с двумя молниями на черном поле. Широкая мраморная лестница. Длинный светлый коридор с бесконечной чередой пронумерованных дверей, аккуратные фанерные дощечки с латинским шрифтом «Старший следователь», «Криминал-лаборатория», «Шифровальный отдел». Между дверьми высятся бесчисленные шкафы, набитые сверху донизу папками-досье.

Буднично пахнет административным учреждением — этакой специфической смесью масляной краски, натертых полов и разведенной карболки.

А вот и знакомая круглая приемная. Что тут было раньше: «Уголок смеха», выставка изделий кружка «Умелые руки»?

Хароны передают его плечистым Церберам [17] [17] В мифах — Цербер — неусыпный сторожевой пес. и удаляются, стараясь не грохотать коваными подошвами.

Церберы с карминными, словно натертыми кирпичом, физиономиями оставляют его стоять посреди приемной и возвращаются на свои места у плотно прикрытой двустворчатой дубовой двери, лишенной какой бы то ни было таблички.

— Лез аппартаман де сан алтес… [18] [18] Аппартаменты его высочества (франц.) . — вызывающе подмигивает им Ленц

— Прекрасно! Везите их. Да, прямо к шефу, — торопливо сворачивает телефонный разговор сутулый однорукий офицер с огромными, как плавники, ушами.

— Ха! Господин Цоглих? Мое почтение! — с беззаботным видом приветствует его пленник.

Глаза Цоглиха уходят от взгляда Ленца. Холодный кивок, и адъютант начальника СД скрывается за дверью.

…Да, маловероятно, что взяли по прошлому делу. Сейчас набросятся: где кассета?…

Сейчас, вот сейчас вспыхнет над дверью табло — большой огненный глаз — как тогда, перед первым допросом. В тот раз ему удалось выйти отсюда, перехитрить самого сатану, теперь расплачиваться придется вдвойне.

Мучительно давит в груди, там, за часто вздымающимся кармашком френча. Словно кто-то невидимый, безжалостный взял в лапу его сердце и, забавляясь, то грубо сдавит, то с ухмылкой отпустит, как резиновую грушу пульверизатора… И нитроглицерин кончился. Хоть бы присесть. Куда? Не на пол же — в приемной ни одного стула.

Скорее бы зажглось проклятое табло.

Свое дело ты сделал, последнее твое дело в «этом лучшем из миров», как говаривал старик Лейбниц. А умирать все равно где-нибудь и когда-нибудь надо…