Евгений Савицкий - Полвека с небом

В приемной Жукова никого, кроме меня, не оказалось. И порученец маршала — полковник, который меня хорошо знал, — сразу же пошел доложить о моем прибытии. Вернувшись, он довольно прохладным тоном, во всяком случае не таким, как обычно, сказал, что маршал занят и приказал подождать.

Ждать пришлось долго, и, когда меня наконец пригласили, я уже успел перебрать в мыслях все самое худшее; что только могло случиться. Жуков, занятый какими-то бумагами, приподнял на секунду от письменного стола голову, окинул меня с ног до головы быстрым внимательным взглядом и коротко сказал:

— Ждите. Москва будет звонить.

Настроение у меня совсем упало. Что же такого я мог натворить, если о моем проступке сочли необходимым доложить самому Сталину? Или я чего-то не понимаю? Вопросы эти буквально сверлили мне мозг, как я ни пытался от них отделаться, чтобы хоть немного успокоиться и взять себя в руки.

Наконец раздался звонок, и Жуков взял трубку.

Телефонный разговор длился минут десять. Жуков внимательно слушал, что говорят на другом конце провода, изредка вставлял несколько слов, видимо отвечая на какие-то вопросы, и снова слушал.

Затем вдруг до меня отчетливо донеслись слова, из которых я понял, что наступил черед чему-то такому, что каким-то образом связано с моей историей.

Жуков на мгновение прикрыл трубку ладонью и сказал, обращаясь уже ко мне:

— Будете говорить с товарищем Сталиным.

Мне ничего не оставалось, как взять трубку. Пересиливая себя, постарался не выдать чрезмерного волнения голосом:

— Здравия желаю, товарищ Сталин. У аппарата генерал-лейтенант Савицкий.

— Здравствуйте, товарищ Савицкий, — услышал я в ответ чуть глуховатый, с характерным акцентом голос Сталина. — Расскажите, что за сражение с нашими союзниками вы устроили?

Я начал объяснять, как все это вышло. Как английский летчик атаковал мой «як», как я принял вызов и чем в конце концов все это кончилось.

Пока я говорил, из трубки не доносилось ни единого звука — ни обычных потрескиваний, ни дыхания собеседника. Мне даже показалось, что прервалась связь и меня никто не слышит. Но это было не так. Едва я закончил, в трубке послышался все такой же ровный, негромкий голос Сталина.

— Получается, вы его победили в этом, как говорите, навязанном вам учебном бою?

На душе у меня сразу стало легче: в вопросе явно слышалась сочувственная интонация.

Отвечая на него, я доложил как можно короче, что Як-3 во всех отношениях.превосходит английский хаукер «Тайфун» и что одержать над ним верх в связи с этим не составляло никакого труда.

— Значит, наша машина лучше английской?

— Лучше! — твердо ответил я.

Через несколько минут я уехал от маршала Жукова. Вернувшись в корпус, тут же соединился с командующим воздушной армией и доложил ему о происшедшем. О моем вызове к Жукову Руденко еще не знал.

Не скрывая удовлетворения тем, как закончилась вся эта история, он переспросил:

— Говоришь, товарищ Сталин интересовался, чья техника лучше?

— Так точно! — подтвердил я. — Интересовался.

— Ну, в этих вопросах он не хуже нас с тобой разбирается. Просто, видимо, захотел получить информацию из первых рук. В общем, рад за тебя. Хорошо, что так закончилось,

Я поблагодарил Руденко за добрые слова.

Прошло время. Меня назначили с повышением — начальником Управления боевой подготовки истребительной авиации ВВС.

На сердце впервые за последние дни стало легко и одновременно грустно. Как тут ни суди, как ни ряди, а целый этап жизни, большой и сложный этап, оставался позади, отодвигаясь в прошлое. Пришла пора расставаться с корпусом, с людьми, с которыми прошел добрую половину войны и с которыми успел за эти годы сродниться.

Москва поглотила меня, как океан каплю.

Девять ее вокзалов работали круглосуточно, насыщая город неиссякаемым ни днем ни ночью потоком приезжих. Город за время войны изрядно обеднел жителями, зато теперь ворота его были открыты настежь. Ехали со всех концов страны. Демобилизованные, эвакуированные, командированные… Одни возвращались в родные дома, другим предстояло обживаться заново, начинать все на новом месте. И огромный многомиллионный город никому не отказывал в гостеприимстве, втягивая с порога приезжих людей в свою кипучую круговерть, в бурный водоворот непривычно быстрого и вместе с тем по— деловому четкого ритма столичных будней.

Глядя на это обилие жизни, на полноту мирного бытия, я вдруг как-то по-особому остро — не только умом, а теперь всем существом своим — осознал, что война действительно кончилась. А заодно понял, как изголодалась душа по тому привычному и простому, чего не было столько лет: по сутолоке людских толи на улицах, по перезвону бегущих по рельсам переполненных трамваев, по шумной толчее у входов в кинотеатры и магазины — по всей этой несмолкающей ни на миг, оживленной разноголосице большого, бурлящего энергией, быстро набирающегося сил для мирной жизни города. Будь моя воля, я, наверно, не удержался бы и целыми днями бродил, глазея, по площадям и улицам — Москва тянула к себе, как магнитом. Но я понимал, что меня вызвали сюда не для прогулок. И это тоже радовало сердце. Новое мое назначение открывало широкое поле деятельности, где, как я надеялся, меня ждал непочатый край интересной ответственной работы. Однако надежды мои чуть было не пошли прахом, едва только я попытался войти в круг новых обязанностей. Они, как сразу же выяснилось, резко отличались от всего, с чем приходилось прежде сталкиваться. И если бы не люди, не помощь коллектива, не знаю, что бы из всего этого вышло.