Ванане - Дым в горах

Неожиданный выстрел прогремел в лесу. Двое солдат сели на своих лошадей, дожидаясь третьего. Тот встал, озадаченно посмотрев на безжизненного старика, и медленным шагом подошел к друзьям, оседлав свою лошадь. Молча они ускакали в другую сторону, оставив мертвого посреди леса. Рубен же как мог быстро подошел к армянину и сел около него. Ануш и Арам вышли из укрытия и медленно, в страхе, подошли к нему. Парень опустил голову, закрыв глаза, и девочка посмотрела на руку армянина, в которой был зажат крест.

– Он мертв? – шепотом спросила Ануш, сводя брови вместе.

Она вцепилась в плечи брата, который схватился за ее руки, боясь отойти хоть на шаг. После недолгого молчания Рубен поднял голову, избегая взгляда детей.

– Да, – ответил юноша, стараясь успокоить свое прерывающееся дыхание. – Да, он мертв.

Но им так только казалось. На самом деле он был жив – он все еще жил в простых, но безупречных мелодиях Саят-Новы, в картинах Акопа Овнатаняна, в библейских словах… Он был повсюду – в природе, в девочке и мальчике, смотрящих на него, в юноше, склонившемся рядом с ним на колени. Человек с нацией был бессмертен, пока нация была дружна и жила, как единый организм, и он, зная это, не стал жертвой – он стал вечным. Рубен опустил веки армянина и положил мужчину на спину, сложив его руки на груди. Нарисовав перед ним крест, юноша встал и, пустым взглядом посмотрев на карту, слабо улыбнулся испуганным детям. Ануш судорожно сглотнула, не в силах отвести свои глаза от безжизненного армянина. Ее слезы, нежно скользя по щеке, падали на землю. Рубен положил свою ладонь на ее плечо, заставляя девочку перевести свое внимание на него.

– Он все еще видит нас, не забывайте. Не расстраивайте его слезами, – сказал парень и прошел мимо них, внимательно разглядывая карту.

Ануш повернулась, чтобы пойти за ним, но все еще довольно крепкая рука Арама остановила ее. Мальчик обернулся к ним, хмуро смотря на спину Рубена.

– То есть он… в раю? – неуверенно произнес он.

Молодой человек встал, как вкопанный. Его глаза были полны невероятной тоской и вечной верой. Он взглянул на ребенка.

– Да, Арамик. Он в раю, – улыбаясь, ответил Рубен, в последний раз посмотрев на старика.

Его губы дрогнули в желании произнести еще хоть несколько слов, но их больше не нашлось. Они утонули в потоке непринятия и непонимания происходящего, будто все было страшным сном и они не просыпались.

Рубен пошел дальше, и дети последовали за ним. Ночь постепенно побеждала вечер, и звездный шатер медленно распластался по темному небу. Звезды создавали созвездия, в которых так сильно хотел оказаться маленький мальчик, распахнутыми глазами смотрящий на них. Оказаться посреди бесконечной Вселенной, окруженным лишь материей, в которой тонули планеты. Космос, где не было войн, не было страха и ненависти, одна пустота.

Ануш тоже подняла глаза на небо и на мгновение захотела очутиться там, но с другой мыслью. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в бесконечности черной материи, в своих уже несбыточных мечтах. Все, чего она хотела, – чтобы происходящее на самом деле оказалось лишь сном, но все казалось слишком настоящим, невыносимо реальным. И она могла только смотреть на звезды и представлять, что это нескончаемое страшное сновидение унесет ее в далекие дали, где Арамик будет защищен от беспощадной судьбы, где ее народ будет спасен. Она слишком остро ощущала каждую потерю, даже не видя и не зная их, самых сильных людей на планете Земля, – своих сородичей, своих земляков, носителей той же крови и той же веры.

И она пела изнутри. Все, что могло ее спасти, – незамысловатые песни, наполняющие ее необъятную душу, увидевшую слишком много. Она пела, танцевала, без сил делать это физически, она создала новый мир в своих мыслях и жила, дышала там. Мир, где не было зла и добра, где все были равны, где каждое слово принималось со вниманием, где люди друг друга наконец-то слышали. В реальности же люди старались перекричать друг друга, словно после смерти их крики будут важны, но были неправы. Строя замки без веры, на людских жертвах, думая лишь о деньгах и славе, они рушили драгоценные, хрупкие жизни, не понимая, что творят. Не осознавая бессмысленности денег по сравнению с любовью и светом, они поглощались тьмой, бесконечной тьмой, высасывающей из них остатки всего человечного. И неужели они, забывшие себя самих люди, могли считать себя живыми? Не имея больше ни имени, ни чести, они поглощались вечностью, умирая в ту же секунду, что последний луч солнца выходил из их почерневшего сердца и легких, полных дымом невозвратного. И разве могли они вернуть прошлое, изменить свои решения? Они потерялись навсегда, наполовину люди, наполовину мертвецы.