Нам дорога каждая минута.
Раскалившийся, неудержимый Ступин зыркнул вокруг себя и по-медвежьи вывалился из-за угла здания. С крупного шага он перешел на бег, за ним кинулись все.
— Ура-а-а!..
Автоматчики рассыпались по огородам и задворкам. Стреляя на ходу и забрасывая окна гранатами, они обтекали каменные стены и неслись дальше. Натиск был стремителен, бойцы прорывались сквозь беспорядочный огонь врага, захватывая дом за домом.
Атака как будто завершалась. По другую сторону оврага так же успешно действует соседнее подразделение. В руках противника оставалось несколько окраинных построек.
В освобожденные здания вносили раненых. Связисты подтягивали провода. Спасаясь от минометного налета, красноармейцы жались к стенам, занимали выгоревшие кирпичные коробки домов, приникали к деревьям, сугробам, использовали малейшие неровности местности. Но понесшие большие потери в предыдущих боях автоматчики и пехотинцы не смогли единым духом очистить село и залегли. Тем временем немцы усиливали минометный огонь и накапливались в двух-трех последних домах.
Я лежал за погребком, впереди обугленной каменной коробки. Может быть, неделю назад это был еще жилой дом…
— Помогите! — окликнул меня женский голос.
Незнакомая девушка-санитарка волокла раненого. Это был молодой белобрысый боец, наверное, из стрелкового батальона. Вдвоем мы втащили его в дверной проем кирпичной коробки, санитарка начала перевязку, а я механически сунул в рот папиросу. От возбуждения у меня дрожали даже губы, я выглядывал в широкое, как пушечная амбразура, оконное отверстие и ломал спичку за спичкой.
В наше убежище вошел еще человек, это был молодой полковой переводчик.
— Вы… почему? — вырвалось у меня.
— Из штаба… Уточнить… — ответил он, краснея и без надобности тоже высовываясь в окно.
— Так здесь же… — начал я, но по нас ударила очередь, и мы оба отпрянули к простенку. — Здесь же стреляют!
В дверь втиснулся еще кто-то, оказалось — командир-пехотинец, с ним радист.
— Тут сиди, — прохрипел командир и вышел. Радист примостился в углу, стал ковыряться в рации.
Через минуту я уже опять был на своем временном НП — за погребком. Автоматчики меняли диски, готовили гранаты.
Вскоре пехота подтянула станковый пулемет, нам передали: «Через десять минут артналет!» Последняя атака…
Реденько, экономно забухали наши батареи. Поднялись жидкие цепи.
Атакующих встретил отчаянный огонь противника. Россыпи пуль и тучи рваных осколков резали все живое: деревца, кусты, траву, людей. Казалось, даже воздух нагрелся, стало тяжело дышать.
На ходу высматриваю своих автоматчиков. Они рассеялись влево и вправо и перемешались со стрелками. Но, кажется, моих больше на левом фланге, справа от себя вижу только Ступина. Не сговариваясь, мы оба принимаем влево, к картофельным грядкам. Копанные-перекопанные осенью, они и зимой остались неровными, сохранили обвитые снегом ямки, бугорки, кочки.
Ступин — чуть впереди и словно бы тянет меня за собой. Поступь у него тяжелая, он бежит слегка сутулясь, и вся его сильная фигура невольно прибавляет бойцам уверенности. После каждой короткой перебежки мы торопливо плюхаемся в снег. На снегу удобно и спокойно, наши щеки, носы, подбородки мокреют от пота и снега.
На улице еще кипит бой, а на задворках, между домами и сараями, в глухих закоулках и тупиках уже видны связисты, минометчики, штабники, санитары.
— Тяни-и!.. Линию тяни!
— Десятый к аппарату! Десятый!
— Носилки! Носилки-и!
Вдали, наискосок от занятого немцами дома, опять показалась зимницкая колокольня, там наверняка сидят чужие наблюдатели.
По сторонам от меня плюхаются в снег двое. Поворачиваю голову влево, потом вправо. Двое всего. Маловато для атаки…
Ступин тоже лежит, не поднимается, ждет своих. Мы оба ждем, люди под огнем порастянулись.
Стрельба как-то вдруг затихла.
Тишина. Это хуже всякой канонады.
Командиры спешат разобраться в боевых порядках своих куцых взводов, рот и батальонов, но бойцы рассеялись по всему полю. Тишина. Словно тени, застыли немые люди, непонятное и тревожное безмолвие давит нас. Безмолвие натянуто, как струна…
И струна лопнула.
— Та-а-нки!!
Кто это крикнул? Не разобрать…
По лежащим людям, изготовившимся к атаке и ничем не защищенным, прошла волна. Кто-то дрогнул и озирнулся. Кто-то плотнее притиснулся к спасительному выступу. «Откуда здесь у фашистов танки?» — искрой пробило меня. Ни мы сами, ни немцы еще не осмыслили происходящего, Никто не стрелял.
Читать дальше