Виталий Мелентьев - Варшавка

Как всегда, он обошел передовую, потом долго сидел в землянке, отвечал на звонки дежурного по полку, а когда под утро позвонил командир полка и осведомился о положении на передовой, Басин сказал то, о чем он думал последнее время, но не решался сказать, — в эти тяжелые для него предутренние часы даже отказ, даже ругань командира были ему нужны, он мстил и самому себе.

— Товарищ подполковник, у меня все в порядке за исключением одного: надоело сидеть и ждать, когда фрицы начнут оттаивать.

— Постой, постой… На дворе оттепель — им мерзнуть вроде не сезон.

— Нет, серьезно! Сколько можно корпеть в земле? Пора и готовиться.

— Вот что, капитан, когда и К чему готовиться — нам укажут. А пока делай свое дело.

— Вот я и собираюсь делать свое дело — начну готовить людей к наступлению.

Командир полка помолчал и резко ответил:

— Разговор не телефонный. Завтра в полдень явись, и я с тобой поговорю. У меня все.

Басин усмехнулся — вот и нарвался на неприятность. Добился. Но, как ни странно, ему стало легко — болью вышибал боль. Хотелось пить, а в котелке не осталось холодного чая. Постоянного связного он так и не подобрал, а посылать на кухню телефониста не хотелось: Басин не любил отрывать людей от их прямого дела. И он поднялся и пошел на кухню, зная, что если встретит Марию, то извинится перед ней…

Из кухонной землянки слышался звон металла. Толкнув дверь, Басин увидел Кислова. а уж потом повара. Мгновенно вспомнились зобовские слова о нетеряющихся снайперах, вспомнилось, что однажды он уже гонял Кислова из этой землянки, и сразу решил, что в его ночном позоре виноват и этот странный парень, на защиту которого он встал в первый день своего пребывания в батальоне. Ведь вот как иногда мстит жизнь — Басин спасал Кислова, а —.Кислов перешел ему дорогу.

Боль, внезапная ревность перехватили дыхание, и он готов был натворить что-нибудь очень плохое, но великий дипломат повар увидел раздувающиеся ноздри комбата и залепетал:

— Вот, товарищ капитан, противень делаем. Для пассировки. А то сковородка одна — Мария не управляется.

Тут только комбат увидел, что на краю стола лежал лист железа, а Кислов держит в руках деревянный молоток — киянку. Басин кивнул и спросил у повара:

— Холодный чай разыщешь?

— А может, подогреть?

Басин кивнул, присел и уставился на Кислова. Тот крутил киянку, не зная, можно ли продолжить работу. Он показался Басину достойным соперником — с правильными чертами лица, темно-русый, с мягкими серыми глазами. Впрочем, в свете чадящей лампы-гильзы цвета не разглядишь — может, глаза и голубые.

«Что ж, — вздохнул про себя Басин, — свято место и в самом деле пусто не бывает. Пока я собирался, он и… протиснулся».

От этой мысли стало поспокойней, но неприязнь к Кислову не ушла, и он недобро спросил:

— Значит, помогаете… поварихе? — назвать Марию по имени он не смог. И мысли о ней и имя ее стали для него тайными.

— Надо, товарищ капитан… — вздохнул Кислов, и лицо его стало строгим, озабоченным. — Трудно ей здесь. Ведь с утра до ночи на ногах, от плиты жаром, от двери холодом. — Он доверительно, как на сообщника, посмотрел на капитана. — Вообще, женщине на передовой… делать нечего.

— Это ж почему?

— Одно, что ей трудно, — ни постираться, ни себя обиходить: мужик, он и есть мужик: в случае чего и перебьется. Второе, организм у них не тот, он мягче, податливей.

Застудится, надорвется, особенно если нервы сорвет — на всю жизнь калека. А не калека, так потом дети расплатятся. И третье — себя соблюдать ей тяжело. Ведь нет прохода, кругом же наш. брат. и все — голодный.

— И вы тоже? — говорить Кислову «ты» капитан не мог — он всегда уважал противников и соперников.

— Я — другое дело… — потупился Кислов.

— Это ж почему? — насторожился Басин. Особой откровенности от Кислова он, конечно, не ждал, но как и чем будет оправдываться этот пройдоха, ему было интересно.

Никому другому Кислов не сказал бы то, что сказал, но перед Басиным он не мог ни скрытничать, ни тем более лгать. Басин для Кислова был первым и главным человеком среди всех остальных — он помнил поведение комбата, помнил, как он поддержал и тем спас Кислова, он видел, как живет комбат…

— Я жену… очень люблю, — сказал Кислов застенчиво. — И до ней всех женщин меряю, — Басин не понял его, и Кислов разъяснил:

— Я ж видел, как она мучилась, когда носила, когда. рожала — а ведь у нас трое. (Басин сейчас же вспомнил: да-да… точно, у Кислова трое детей, и сразу же в нем что-то сменялось; представить себе, что отец троих детей может стать любовником, он не мог. И не только потому, что такой человек и сам сдержится, а потому, что соперники не дадут — затюкают). Надо мной и в селе посмеивались — бабе волю даешь. Ну, я, правда, старался ей помочь… Чем мог. Стирать, конечно, не стирал, у печи не мытарился, но корову доил, на огороде возякался н, главное, за домом следил, чтоб ей удобно было. Чтоб она силы экономила. Женщине, детной конечно, много сил нужно. Вот я и других… по своей примеряю. Я тут помогу, а другой, может, моей поможет — ведь не все мужики только об одном думают. Ведь и для нас тоже… дети главное.