Виталий Мелентьев - Варшавка

Остальные ребята тоже примолкли — женского голоса они не слышали давно и представить, что в их батальоне появилась еще одна женщина и вот зашла к ним, да еще в гости, не смогли и потому выжидающе примолкли.

Смущенно улыбаясь, Мария отчаянно смело шагнула к столу и, положив руку на одно Костино плечо, а на другое навалившись грудью, положила узелок и все тем же певуче-звонким голосом, все с тем же, словно сдерживаемым, смешком сказала:

— Здравствуй, Костя. Вот и свиделись…

Она уверенно, по-домашнему привычно присела.

Вот только теперь, ощутив ее руку, ее бедро, близко увидев ее большие темно-серые смеющиеся и тревожные глаза, Костя понял, что это — Мария. Горло у него перехватило. во рту пересохло, и он, оцепенелый от радости и от неизвестно почему и откуда пришедшего страха, просипел:

— Здравствуй, Мария. Надолго ли?

— Дак вроде насовсем. — Перехватив не удивленные — удивились ребята чуть раньше, — а уже ошеломленные взгляды бойцов, уточнила:

— Вот — прислали служить. Говорят, вы тут без баб ничего толком и сотворить не можете…

Ребята натужно посмеялись.

Потом вспоминали дом отдыха, осторожно шутили, но второй раз чай уже не пили — гости стали собираться.

У порога Рябов сказал громко:

— Спасибо, ребята. Доложим своему начальству.

— А пожимая руку Жилину, шепнул:

— Выходит, серьезно…

Ай-ай, казачок… Гляди да поглядывай.

Снайперы переглядывались, еще не зная, как себя вести, но Мария опять решила посвоему: она поднялась. надела ушанку и подтянула ремень на шинели, а потом, сказав:

«Проводи меня, Костя», стала за руку прощаться со снайперами. У двери осведомилась:

— Если в гости зайду — не прогоните?

Ребята пошумели, посмеялись, обещая не прогонять.

Небо было ясным, звездным, и потому ракеты над передовой казались особенно ненужными. Пулеметный перестук, уханье орудий и разрывы мин приблизились, стали четкими, злыми. Снега лежали хрусткие, свет на них дробился и переливался. Мороз щипал вкрадчиво и как-то вкруговую — и снизу и сверху.

— Ты где ж устроилась? — спросил Костя, так и не пришедший в себя не то от радости, не то от свалившейся на него сладкой заботы и страха перед этой заботой.

— У фельдшерицы.

Батальонная медицина стояла позади, в уютной лощинке — по ней незаметно для противника можно было выехать далеко в тыл. Там же располагались и ездовые из хозвзвода, там хранили свои запасы связисты и саперы. От кухни и от землянки снайперов это было метров пятьсот — шестьсот.

Костя сразу прикинул — место хорошее: снаряды туда не падают, а мины залетают редко.

Да и народ там собрался пожилой, спокойный. И он, думая, как же теперь жить, повернул на нужную тропку. Мария шла сзади. Скрипел снег, откуда-то слышался смех. Неподалеку грохнула мина, и снег на мгновение высветился миллионами звериных, жестких зрачков.

Костя оглянулся. Мария стояла, закрыв лицо руками.

— Ты чего? — бросился он к ней. — Испугалась? Эти ж далеко…

— Я не сейчас, Костя, не сейчас… Я в землянке… в твоей боялась, Господи, как же я боялась… Вот, аж теперь трясусь.

Он обнял ее и почувствовал, как ее бьет озноб. Это не вязалась со всем, чти он видел, — она же вошла смелой, может, даже чересчур смелой хозяйкой и вела себя как хозяйка, а — боялась. Не понимая ее, Костя перестал гладить по плечам и посмотрел в глаза. В них и в струйках на щеках вспыхивали огоньки далеких ракет, и Костя, все еще не веря ее словам, испугался: она плачет. По-настоящему плачет. Он растерянно потоптался. и Мария, потупив вдруг просиявший взгляд, с упреком сказала:

— Хотя бы поцеловал, что ли… Ай не рад? — вдруг быстро осведомилась она, и взгляд у нее сразу стал острым, злым.

Он весело и благодарно усмехнулся и обнял ее. И чем дольше целовал, языком ощущая ее сладкие твердые зубы, тем глубже и шумнее дышал. Впрочем, она тоже, изогнувшись и прижавшись бедром к его коленке, дышала часто и шумно.

До поры все складывалось как в сказке. Скромная по фронтовым понятиям фельдшерица давно любилась с командиром противотанковой батареи старшим лейтенантом Зобовым, и Мария быстро нашла с ней общий язык.

Косте оказалось труднее. Он стыдился выпавшего ему счастья, боялся за Марию и немножко за себя. Там, на отдыхе, вне привычной жизни, он мог смириться с простынными стенами, но здесь, на передовой, как бы в своем доме, стена из плащ-палатки между топчанами Марии и фельдшерицы его обижала — их жизнь и любовь становилась стыдной, недоброй.