Впрочем, фронт неожиданно быстро сам приблизился к поручику, но тут уж ничего не поделаешь. Японские орудия стали простреливать Порт-Артур насквозь, вплоть до батарей на полуострове с оригинальным названием «Тигриный хвост». В воздухе именно что запахло порохом, что вызывало у офицеров разных поколений весьма противоречивые чувства: у молодых неуместный щенячий восторг, а у обстрелянных и опытных злую досаду. Кому, прах его побери, придется по нраву быть разорванным в клочки шальным снарядом во время, скажем, редкого обеда в приличном ресторане?
Несмотря на изменение боевой обстановки, особых подвижек в состоянии поручика Разумовского не случилось, только разъезды в качестве именитого почтальона прекратились ввиду осадного положения. И, что показалось совершенно неважным, с пару недель тому назад его перевели по штату из продуктового отдела в отдел боепитания. Как будто принимать заявки на патроны вместо сухарей более привлекательно тому, кто всей душою стремится занять место в боевом строю!
В скобках заметим, что такового перемещения никак не произошло бы без того, что господину корпусному интенданту оказалось отчаянно необходимо освободить место для человека… более способного к гибкому обращению с правилами математики, скажем так. Совершенно невозможно вести серьезные дела, когда отчетность вдруг стала содержаться в совершеннейшем порядке, а ответственное лицо легоньких намеков по молодости лет никак не понимает, а впрямую не подступится, дураков нет-с…
Однако же дело, по которому господин поручик явился к подполковнику Достовалову – ну и фамилия, бог шельму метит! – было неотложным и сугубо важным, хоть «через голову» прямого начальника. Явился? Вот теперь стой и слушай позорнейшею чушь.
– Еще раз повторяю, господин поручик, что доставить патроны на «Высокую» днем возможности никакой нет. Дорога под обстрелом, и рисковать потерей боевых припасов мы не имеем права… – о возможных потерях в личном составе за десять минут разговора, сворачивающего уже на четвертый круг, не было и слова…
– Ваше превосходительство, я вынужден снова повторить, что начальник боевого участка выходил на связь по телефонному проводу уже пять раз. Напрямую с вами коммутатор отчего-то не соединяет… Капитан Головань утверждает, что патроны вышли практически все, и уверенности в том, что с остатком они смогут отразить очередную атаку, нет никакой…
– Капитан… Фигура, да-с… Не волнуйтесь, поручик. Кому как не вам должно быть известно, что на «Высокую» мы отправляем против норм едва на вдвое. Господа офицеры на укреплениях, вы уж простите, живут в норах как хомяки, и ведут себя ровно так же. Им бы стащить все поближе к себе в запасец… а у нас на снабжении не один форт! – полковнику до нервного зуда хотелось попросту послать не в меру ретивого поручика по матушке, этак с левым кандибобером да на восемь верст… А вот и никак нельзя-с! Поручики, они, понимаете ли, разные бывают… Есть «Его Благородие Господин Поручик», есть «господин поручик», и есть «эй вы, поручик». Поручик Разумовский, хотя бы в силу фамилии, принадлежал, и пьяному ежу понятно, к категории что ни на есть первой. Оттого и приходилось вести себя, увы, точно, как с малым ребенком, втолковывать азбучные истины терпеливо и не по разу.
Его благородию также отчаянно, но, увы, несбыточно, мечталось расчихвостить «его бред-восходительство» казацким манером в тридесятый пень да об заднюю луку на неохватный… корень. Никак нельзя. Цивилистам много сложнее, а армии же все просто: взглянул на погоны, сравнил «геометрию» звезд, ну веди себя соответственно…
На «высоте 203,0», или же, по-местному, на «двухсотом высоком пупыре», командовал пулеметным взводом однокашник Разумовского, поручик Рыков. И от него было достоверно известно, что довоенная норма в пять тысяч патронов на пулемет реальным условиям боя никак не отвечает. Необходимо вчетверо больше, как минимум. Двадцать снаряженных лент при темпе огня до шестисот выстрелов в минуту – голодный паек. Лично немного знакомый с пулеметным делом, артиллерийский поручик знал это теперь уже наверняка. Полковник-интендант, очевидно, не знал, да и знать ничего не хотел, кроме высочайше утвержденных циркуляров.
Чтоб «не сойти с нарезов» и не наговорить лишнего в разумении субординации, поручик коротко щелкнул каблуками:
– Разрешите идти?
– Идите, – в глазах полковника прочиталось неизъяснимое облегчение…
Читать дальше