Камиль Гремио - Расчеловечивание

– …они отступали. Драпали, как последние трусы! Я никогда ничего подобного не испытывал. Знаешь, нас было меньше, но мы шли драться с этим бандеровским зверьём, и нам было совершенно плевать, что с нами будет. У них были травматы, биты, взрывпакеты. Я в Одесской Дружине давно уже… Но тогда, десятого, поменялось что-то во всех этих собраниях, перебранках, мелких столкновениях.

Намечался очередной митинг. Пока я добирался до места встречи, меня приняли. Налетели сзади, окружили, после короткого допроса мне в лицо прилетело, разбились очки. Я не выдержал: в ответ выгреб главный майдаун. Я понял, что пиздец, и побежал. Минут пять, по ощущениям, я по парку бегал и орал «Помогите! Бандерлоги!», но один из прохожих не отреагировал. Это было дико и странно, но это было именно так. Меня в итоге загнали в угол, уронили и начали топтать. Ребро сломали, всё бьющееся разбили, вывихнули руку. Не собирались до смерти забивать, конечно. Так, попинали малёха и ушли. Я всё равно двинулся дальше, к оперному, митинг ведь никто не отменял. Сегодня как раз Царёв приехал, и мы узнали, что правосеки заблокировали его в гостинице на Фонтане, где он остановился. Мы не были сторонниками Царёва, считали его оппортунистом, ведь он, хоть и поддерживал идеи Новороссии, собирался в так называемых президентских выборах участвовать. Нам было не важно, наш он или нет, на самом деле, просто в нашем городе бандерлоги не имеют права устраивать подобные акции! Набрали, блин, откуда-то из-под Винницы самое дно рагульское, заплатили им какие-то смешные копейки, за которые нормальные люди бы даже сморкаться не стали, и пустили в нашу, нашу Одессу! У нас же, естественно, всё было на добровольных началах.

А вокруг, представь, город шумел весенний! Люди ещё не понимали, что именно пустило здесь корни… Помню, женщина зашла в магазин. Она была не с нами, она была ни при чём. Но камень выбирает цель не по идеологическому признаку. Кровь брызнула, машина скорой помощи завыла… Менты в касках и брониках вклинивались между агрессивными группками людей. Беркут ли это был, не Беркут – уже не имело значения. На мою небольшую команду вышло, помню, человек пятьдесят этих майданутых. Старший подошёл к моему товарищу и нагло так, в духе типичного привозного быдла орать начал. Ругались, ругались, а потом он такой: «Руки вынь из карманов, когда с тобой говорит морской пехотинец!» И попытался рукоприкладствовать. Это он, конечно, зря: друг не вытерпел и зарядил дятлу прямо промеж глаз.

Остальные волной бросились на нас, а мы только того и ждали. Помню удары глухие, крики, проклятья, всё тогда слилось в… знаешь, в единый порыв городского воя. Непередаваемого воя. Вклинились менты, мы оттеснили бандерлогов, и те побежали, откидываясь камнями от движущейся на них толпы. Наши победили! Снова, как тогда, в Отечественную. Кто-то меня в бок толкнул и улыбнулся, дескать, как, чувствуется дух Великой Победы?

В толпе застрял трамвай. Я крикнул: «Мы шо, одесситы, или как? Поехали!» Народ набился в этот трамвай, и мы двинулись на Куликово поле, где уже начался концерт в честь великого дня великой страны. Люди махали нам, а мы – им. Я очень хорошо помню, как этот патриотический трамвайчик пробивался сквозь невозможно-зелёную весеннюю листву, и красные флаги, вывешенные на балконах, нам будто говорили: «Одесса не встанет на колени перед новой генерацией нечисти, разгулявшейся на нашей земле!»

– Жесть…

– Мы уже знали, что майданные поезда дружбы до Крыма не добрались и теперь их конечная станция – Одесса. После светлых, ярких событий десятого апреля на митингах всё чаще раздавались призывы к активным действиям, ощущались недовольство и смутный такой, ещё не оформившийся до конца, нехороший страх. Майданутые затаились, город находился под нашим контролем. В наших дружинах было много бывших ментов, не поддержавших бандеровцев и мгновенно люстрированных, и они представляли собой конкретную физическую силу. Второе мая обещало стать очень горячим днём. У бандерлогов уже состоялось небольшое турне по городам страны: в Николаеве, вон, концерт удался на славу…

С утра в городе жара была нечеловеческая. Все чувствовали эту неотвратимость, а отступать было некуда. Страх за собственную шкуру уступал место великому, благородному и прекрасному страху за общее дело, и я шёл вперёд во второй шеренге дружинников. Майданутые собирались провести митинг вместе с ультрас, местным нацистским отребьем и мелкими шайками, поддерживающими переворот. Нас начали вести менты. Отвлечь их было не трудно: мы изобразили, что движемся в сторону Дерибасовской, а потом, по команде, резко развернулись. Я со своей пятёркой дёрнул вперёд, чтобы милиция нас не заблокировала. Я так в жизни не бегал, ноги сами несли! Вдохнул только возле круглого дома на Греческой площади. Первая стычка случилась, когда оставалось пройти полквартала до Соборной площади, где собирались бандерлоги.