Иван Черных - Правый пеленг

– Приготовьте чай. И полный покой. Никаких разговоров, никаких вопросов.

Женщины ушли. А вскоре молоденькая девушка подсела к ней с чашкой чая и, мило улыбнувшись, заговорила как с малым ребенком:

– Теперь мы молодцом. Сейчас попьем сладенького чайку, и нам станет еще лучше. Ну-ка, приоткрой ротик. Чуть-чуть… Больно? Ну, не надо, я сама.

Девушка аккуратно просунула руку под ее голову, приподняла немного и, зачерпнув чайной ложечкой из стакана светло-коричневой водицы, влила ей в рот. Теплая сладкая жидкость приятно растекалась в груди, проясняла голову. И Рита с жадностью пила каплю за каплей, желая утолить все нарастающую жажду.

Стакан опустел, и девушка ласково сказала:

– Вот и отличненько. Теперь сделаем укольчик – и баиньки.

– Пить, – выговорила Рита, и голова у нее снова закружилась.

– Пока хватит. Вот поспишь – тогда еще принесу.

Руки целы и невредимы, убедилась Рита, только шевелить ими невыносимо больно. А вот ног она не чувствовала. И не только ног – все от груди и ниже было сплошной болячкой.

Сестра сделала укол, и боль несколько приутихла. Рита еще раз попыталась пошевелить ногами, но не почувствовала их.

– Что со мной? – спросила она.

– Как что? Тебя же ранило. В живот. Слава богу, сердце и легкие не задело, так что проживешь сто лет.

Рита уснула. Сколько спала, она не имела представления. Наверное, долго. В палате горела электрическая лампочка, было тихо, лишь в углу кто-то жалобно постанывал.

В палату вошла женщина-врач, та, что прикладывала ей руку ко лбу, за ней – девушка-медсестра со стаканом чая. Врач, как и днем, подержала ладошку на лбу, послушала пульс и, вздохнув, проговорила сама себе:

– Кажется, и в самом деле получше.

Она еще сомневалась! Рите хотелось крикнуть: «Да-да!» Но какое там крикнуть – едва пошевелила языком, в голове зазвенело, как в колоколе, по которому били со всех сторон.

– Ты помолчи, помолчи, – догадалась врач. – Вот вылечим, тогда наговоришься. А пока дела твои не так уж блестящи. И потому лейтенанта твоего – он сегодня приезжал – мы к тебе не пустили. Очень уж он настаивал, прямо-таки рвался, но, сама понимаешь, целоваться вам еще рано. – Врач тепло улыбнулась и заключила: – Любит он тебя. Очень любит.

Потом, пока сестра мерила температуру, поила чаем, у Риты в ушах все еще звучали слова: «Любит он тебя. Очень любит».

Зачем Завидов приезжал? Любит ли? Или все дело в брате? В его поступках – в том, как он укрывал ее в окопе, как не разрешал идти за ним, когда ловили немецкого летчика, – не было никакой фальши, и никаких вопросов, касающихся брата, он не задавал. И глаза его были такие чистые, влюбленные. Нет, он не лгал… Ей очень захотелось увидеть его, услышать его голос…

Врач и сестра ушли, попоив ее чаем и сделав укол, а ей хотелось уже есть и спать. Значит, все хорошо, значит, дело идет на поправку.

В детстве, когда она болела, мать тоже заставляла ее спать, утверждая, что сон – лучшее лекарство. И постепенно ей и в самом деле становилось лучше: она уже не испытывала боли, когда разговаривала, могла поднимать руки, ела без помощи сестры.

Однажды утром врач вошла в палату с улыбкой на лице и сразу направилась к Рите.

– Ну вот, – сказала она весело, – теперь можешь поговорить со своим возлюбленным. В рань раньскую пожаловал, норовил до обхода прорваться, да дежурная не пустила. И правильно сделала: может, ты вовсе и не хочешь его видеть.

– Что вы! – вырвалось у Риты, и она почувствовала, как загорелось лицо от стыда. – Мне надо спросить у него кое-что, – оправдывалась она.

– Спросишь, спросишь. – И врач стала слушать ее, ощупывать, осматривать. Подошла медсестра и что-то шепнула ей на ухо – нашла время секреты водить! Но сказала, видимо, что-то важное: врач внимательно изучала листок с записями утренних и вечерних температур, озабоченно мдакнула. Еще раз послушала у Риты пульс. И заключила совсем другим, без прежней веселости голосом: – В общем, поговорить с лейтенантом разрешаю. Но без всяких эмоций. И никаких движений. Ясно? Рана в живот – дело серьезное…

Завидов вошел смущенный, растерянный – под бомбежкой он был совсем другим, – несмело приблизился, ступая на носки, и сказал полушепотом:

– Здравствуйте, Рита. – Помолчал, комкая в руках фуражку. – Я рад, что вам лучше… Простите меня…

– Не надо, – умоляюще остановила его Рита. – Я сама виновата.

– Нет, я не должен был разрешать вам… Предчувствовал, а запретить не решился, не хотел ущемлять вас. Теперь казнюсь за ту роковую ошибку…