Иван Черных - Правый пеленг

– Хорошо, взлетайте один. Авиаспециалисты и стрелок отправятся наземным эшелоном.

Как из-под земли появился капитан Петровский.

– Идите к самолету, – кивнул ему Казаринов на У-2. – Я сейчас выпущу Туманова – и полетим.

– Я с ним полечу, – указал взглядом на Туманова Петровский, – ведь он без штурмана.

«Боится, сбегу, – мысленно усмехнулся Александр и пожал плечами. – Что ж, лети, за твою жизнь я переживать не буду». Он энергично забрался в кабину, расправил под собой лямки парашюта, хотел было по привычке пристегнуть их, но передумал: все равно парашютом воспользоваться не удастся – высоту он более ста метров набирать не станет.

Петровский уселся на место Серебряного, обернулся к Александру, показал большой палец: все, мол, в порядке.

Александр дал команду убрать из-под колес колодки. Пока техник вытаскивал тяжелые треугольные чурбаки, он пристегнулся ремнями, надел шлемофон и знаком заставил сделать то же оперуполномоченного. Петровский с трудом натянул на свою большелобую квадратную голову маленький шлемофон Вани Серебряного.

Казаринов указал рукой направление взлета («Пошел!»), и Александр толкнул сектора газа вперед. Моторы взревели, и бомбардировщик стронулся с места. Совсем некстати вспомнился вопрос Ирины: «Почему ваши самолеты всегда взлетают под гору?» Вот ведь какая ирония судьбы: Ирина спрашивала для себя, а решать эту задачу практически приходится ему. Ранее он и не обращал внимания на то, что аэродром с покатом – для «здорового» самолета это существенного значения не имело, – а для такого «инвалида» – сущая проблема. Ко всему и ветер не шелохнет. Итак, под гору…

Моторы с оглушительным ревом набирают обороты, и встречный поток воздуха, врываясь в проем, где должно быть лобовое стекло, прижимает летчика к спинке сиденья сильнее и сильнее. Значит, скорость нарастает. Не так быстро, как хотелось бы, но Александр и на это не надеялся. Мешают тумбы-стойки, завихрение у зева кабины пилота. Малейшая неровность аэродрома тугими ударами отдается на пояснице: без амортизационных стоек колеса не в состоянии гасить все толчки и колебания. Бомбардировщик гремит и трясется, как рыдван на ухабах.

Позади остается выбитая, без единой травинки взлетно-посадочная полоса, а самолет все бежит и бежит, не чувствуя опоры под крыльями. Моторы ревут надрывно, со стоном, и кажется, вот-вот не выдержат, испустят дух.

Давно, почти в самом начале разбега, Александр поднял хвост самолета, чтобы уменьшить лобовое сопротивление, но и это не помогает – бомбардировщик будто не собирается отрываться от земли. Александр старается ему помочь, берет штурвал на себя, создавая больший угол подъема, – никакого эффекта. А впереди уже видна лощина. Там бугры, яр. И теперь, даже если прекратить взлет, не спастись: тормозов у колес нет…

Поток воздуха с остервенением бьет в лицо, треплет комбинезон, словно хочет сорвать его с плеч, со свистом уносится в щели фонаря кабины и по фюзеляжу к хвосту, все сильнее прижимает летчика к сиденью, и это радует Александра, обнадеживает: значит, бомбардировщик набирает скорость и обретает устойчивость. Теперь можно и переводить его в набор высоты. Чуть заметное движение штурвала на себя – и земля уходит вниз.

«Вот тебе и взлет под гору!» – с грустью вспоминает он разговор с Ириной. Если бы она знала, какой это был взлет и что ожидает Александра впереди…

Понимает ли Петровский, в какую ситуацию попал? Ни черта не понимает. Сидит как пень, даже головой не поведет. Словно в отместку за его благодушное безразличие, правый мотор вдруг стрельнул короткой очередью, и из выхлопного патрубка полетели снопы искр. В кабине запахло горелым маслом. Петровский и на это не среагировал, думает, так и надо. А дело принимало серьезный оборот: перегрев мотора дал о себе знать, появилась какая-то неисправность.

Александр убавил обороты правого мотора – искрение уменьшилось – и снова потихоньку начал набирать высоту: для прыжка с парашютом потребуется минимум двести метров.

– Наденьте парашют, – приказал он по переговорному устройству Петровскому, не зная, как обращаться к нему: по званию – подумает еще, что заискивает перед ним, по фамилии – уловит неприязнь. Потому он просто скомандовал, как и подобает командиру корабля.

Петровский зашевелился, натянул одну лямку на плечо, другую. Что-то очень долго возился внизу, видимо, с ножными лямками, и снова затих.

– Пристегнули? – спросил Александр.