Александр Письменный - Фарт

Приняв душ, Марья Давыдовна наконец закрыла кран, накинула на мокрое тело халат, и женщины вернулись в столовую.

Шандорина села на диван и спросила:

— Как же все-таки решим с комендантом?

— Я договорюсь с завкомом. Его нужно убрать.

— Вот правильно! — сказала Шандорина. — И пропечатать в газете. Для таких чертей газета хуже ладана.

— Да вы свирепая женщина, Татьяна Александровна. А вдруг у коменданта маленькие дети?

— Ну, ну, без сентиментальности. Для детей это тоже будет полезно. Пускай знают, какой у них папаша.

— У вас педагогический талант, — засмеялась Турнаева.

— Марья Давыдовна, довольно вам! Дело ведь серьезное.

— Ладно, обсудили, — сказала Турнаева. — Теперь есть другое дело. Иван Иванович Соколовский организует стахановскую школу. Требуется наша помощь.

— Это можно. Уют нужно сделать?

— Надо узнать. Может быть, нужна еще какая-нибудь работа. В смысле кадров, например.

Шандорина виновато поглядела на Турнаеву.

— Понимаете, Марья Давыдовна, — сказала она, — Степан Петрович не очень-то ладит с Соколовским. Мне как-то неудобно… Может, вы с Иваном Ивановичем поговорите?

— Послушайте, перестаньте. Они не ладят — а вы при чем?

— Степан Петрович такой у меня черт бешеный. Все мартенщики такие. Лучше я не буду вмешиваться.

— Как хотите, — недовольно сказала Турнаева.

Она начала расчесывать волосы, отяжелевшие и слипшиеся от воды. Шандорина собралась уходить. Чуть прищурив глаза, Марья Давыдовна смотрела на нее в зеркало. Шандориной было около сорока лет, но она все еще была красива. Марья Давыдовна представляла себе такой Анну Каренину — черноволосой, сероглазой, с высокими плечами и плавной походкой. Степан Петрович познакомился с ней на Кубани во время гражданской войны и привез как трофей с собой в Косьву. Турнаевой хотелось быть такой же солидной, уверенной в себе. Сейчас ей хотелось, кроме того, чтобы и ее когда-нибудь кто-нибудь так же завоевал. Пете она досталась чересчур легко, и для мужа он стал теперь слишком простым и милым.

— Вы еще сдаете комнату? — спросила Турнаева.

— Сдаю, как же! А что?

— Есть один постоялец, инженер. Сегодня можно будет зайти посмотреть?

— Конечно, можно. Я буду дома.

Окончательный разрыв Катеньки с Севастьяновым произошел вскоре после совещания у директора, на котором решено было, что ее метод работы без наладчика нисколько не опорочен, хотя и поступил серьезный сигнал с автосборочного завода.

Катенька очень переживала известие о том, что вся ее партия деталей забракована. Ей казалось, что она работает как надо, была уверена, что соблюдает необходимые допуски, и вдруг такой неожиданный, такой неприятный конфуз.

Цеховое начальство, Климцов и даже сам директор ее утешали как могли, успокаивали, уверяли, что это недоразумение, придирки заказчика, все обойдется и никто не посмеет ни в чем ее упрекнуть.

А вот родной муж Катеньки, Гошка Севастьянов, не стал говорить, что это недоразумение, что все обстоит благополучно. Со свойственной ему прямотой Севастьянов без обиняков сказал Катеньке:

— Видишь, я предупреждал. Все твои старания — сплошная липа. Тебя начальство использует для своих целей. Авторитет с твоей помощью хочет заработать. Ясно, как яйцо.

— Много ты понимаешь!.. — огрызнулась Катенька.

— Для повышения производительности можно научиться работать на нескольких станках — такие вещи известны. Можно освоить несколько профессий, придумать метод для повышения скорости работы, но основное не изменяется: станок должен быть точно выверен, по всем правилам налажен.

— Без тебя известно.

— Кому известно, а кому, видно, не очень… Налаживать шлифовальный станок и давать на нем массовую и высококачественную продукцию один человек не может. Тут особая специфика, поскольку речь о шлифовальном станке. Иначе получится пшик, и только!

Катенька слушала Геннадия и отвечала ему с раздражением. Вечно он ее учит, — а что он понимает сам? Но оттого, что на самом деле ей нечего было возразить, раздражение ее все возрастало. Против выводов Геннадия восставало все ее существо. Всем своим сердцем она верила в свою правоту, в то, что она — новатор производства. Какое право он имеет начисто это отрицать? Она и мыслей не допускала, что стала жертвой чьих-то корыстных побуждений. И ее лишь пугало, — почему она не может доказать, что упреки Геннадия несправедливы? Почему? И она старалась не слушать его, сердилась, даже принималась плакать, но, убежденно веря в свою правоту, она не задумывалась о вероломстве людей, о том, что, может быть, действительно кто-то использует в своих интересах ее доверчивость, что в один прекрасный день перестанут в ней нуждаться и предадут ее без зазрения совести. И она считала твердо: Гошка не прав!