Александр Письменный - Фарт

— Если бы они хоть с горя пили. Они ведь просто так пьют. Любители. Поэтому и матч проиграли.

Муравьев внимательно посмотрел на Соколовского. «Интересно, — подумал он, — как Иван Иванович относится к своей жене? Он, наверное, пробовал ей помочь. Понимает ли он, что она представляет из себя?» И Муравьев спросил:

— А что, по-вашему: с горя можно пить?

— С горя иной раз — простительно.

— В Косьве порядочно пьют. Это с горя?

— Какое здесь горе?

— Так почему же пьют? Со скуки?

— Ну, скука! Кому скука, кому нет. Пьют потому, что есть такие любители. Нам ведь с вами некогда скучать, верно? — Он усмехнулся. — У нас много развлечений с заводским руководством.

— Нам-то некогда. А женам?

— Вы имеете в виду Веру Михайловну? — Соколовский вздохнул. — Да, вы правы. Ей действительно скучно здесь. Она имеет все основания жаловаться. Знакомых у нас немного. Театра нет. Впрочем, суть не только в этом. Скука оттого, что у нее нет настоящего дела. Она — домашняя хозяйка. А хозяйство-то у нас какое? Детей нет. Я не всегда обедаю дома. Заняться ей нечем.

— А почему она не устроится на работу?

— У нее здоровье слабое. Я ее устроил однажды к нам в лабораторию, лаборанткой. Как будто бы интересная работа, но она не смогла. У нее легкие.

— Вот, значит, что! — сказал Муравьев. — Легкие…

Иронии Соколовский не понял или не захотел понять.

— Я надеялся, что ее увлечет движение жен. Попробовала она, да не вышло. Движение преследует какие-то узкие интересы.

— Это Вера Михайловна так думает или вы? — спросил Муравьев.

— Я-то, собственно, не в курсе. Она говорит: свинарники, столовка, приведение красных уголков в порядок, кружки по ликвидации неграмотности. Ей это неинтересно.

Муравьев поставил локоть на стол, оперся подбородком на ладонь и грубо спросил:

— А что для нее интересно?

— Ладно, оставим этот разговор, — сказал Соколовский. — Возьмем еще пива?

— Возьмем, пожалуй, — сказал Муравьев.

Соколовский подозвал официантку и заказал еще две бутылки.

Они сидели молча. В ресторане было шумно. Публика подвыпила, развязались языки. За соседним столиком шумели футболисты. Теперь, в ресторане, выяснилось, что они вовсе не проиграли. Они не могли Косьве проиграть. Просто-таки не могли. Они всегда били Косьву. Это судья сжулил. Ясное дело! Судил Петька Турнаев. Разве он может позволить своей команде проиграть? Ведь как только они подводили мяч к воротам Косьвы, судья свистел. Неправильно!

А Муравьев думал: как бы заставить этого человека понять, что его жена пустая женщина, которая обманывает его? Муравьеву казалось, что, если бы он дал понять это Соколовскому, он в какой-то мере искупил бы свою вину перед ним.

И когда официантка принесла две бутылки пива, Муравьев спросил ее:

— Послушайте, вам скучно в Косьве?

Официантка смущенно засмеялась:

— Вы в каком смысле спрашиваете?

— Ну, в обыкновенном.

— Я что-то не думала об этом.

— А если подумать?

Она подумала.

— Да нет как будто. В выходной на лодке поедешь, вечером в парк пойдешь. У нас в парке бывают лекции.

— Послушайте, Константин Дмитриевич, — укоризненно произнес Соколовский.

Муравьев усмехнулся и отпустил официантку.

— Что вы заводите такой разговор? — сердито спросил Соколовский. — Ведь у них уровни совсем разные.

— Да вы жену не защищайте. Чего вы ее защищаете?

— Я не защищаю. Но, по-моему, нетрудно понять, что такой женщине, как она, здесь скучно.

— Ну, а Турнаева? — спросил Муравьев.

— Что — Турнаева? Что вы от меня хотите, не понимаю?

— Ладно, оставим этот разговор, — сказал Муравьев.

Они помолчали.

— В Бердянске в гастрономическом магазине был продавец по фамилии Непейпиво. Над прилавком так и было написано: «Продавец Непейпиво», — сказал Соколовский.

Муравьев засмеялся.

— Это вы к чему? — спросил он.

— А так просто. Смешно, по-моему. А на Дальнем Востоке, мне рассказывали, был капитан Нечуйветер. Здорово?

— Убийственная фамилия для капитана, — сказал Муравьев. — Ну, выпьем?

— Не пей пива, а? — сказал Соколовский.

Они смеялись, пили пиво и говорили о пустяках.

Когда Муравьев пришел домой, на своем столе он увидел записку:

«Умираю от тоски. «Мое несчастье» опять ушло на завод, потом на футбол, потом у него будет какое-то совещание, и, наверное, до ночи. Я надеюсь — вы на совещание не пойдете? Давайте встретимся».

Он прочел записку, закурил, потом медленно разделся и погасил свет. Записку он разорвал в темноте и клочки выбросил за окно, в лес.