Скажи он тогда по-иному, назови кандидатуру Ермолаева и постой за него, он, Дорохов, не терзался бы так последние дни. Все бы шло в полку, как им было давным-давно заведено. Так, по крайней мере, он считал теперь.
На станции ему стало жалко Ермолаева. Провожая его, Петрович все хотел показать ему, Дорохову, что он ничуть не обиделся на него. Пусть командует Курманов, который моложе его и званием и возрастом. Пусть. Жизнь — судья строгий, все поставит на свое место.
«Наладится… Все наладится, товарищ командир», — говорил он Дорохову с каким-то странным придыханием. Чувствовалось, сам не верил тому, что говорил и в чем пытался убедить Дорохова.
Ермолаев, конечно, переживал за будущее полка, а значит, и за свое будущее. Повинуясь судьбе, он будет тянуть свою нелегкую лямку уже немолодого военного летчика, пусть и заместителем командира полка. Но ведь рядом Курманов. А от этого не известно, что еще можно ожидать. Все же знают, он, а не кто-то другой толкал Лекомцева на рискованные полеты. Дорохов сдерживал его, особой воли не давал, а как стал Курманов командовать сам — сразу ЧП.
Вот Дорохов и призадумался: может быть, коренным-то является Ермолаев…
Теперь, когда все дальше отступает прошлое, Дорохов вдруг обратил внимание на одно любопытное свойство памяти. Казавшиеся ему самыми радостными, самыми возвышенными дни, самыми безмятежными годы службы куда-то выпадали из памяти или смутно помнились, а оставались и ярко виделись лишь те события, которые тяжким трудом вершили саму судьбу.
С войны прочно оседали на донышко памяти те минуты, когда цеплялся горящими глазами за последний кусочек неба, считал мгновения до спасительной земли и еле держался на ногах после победной воздушной схватки. Острой, саднящей болью отзываются до сих пор потери боевых друзей.
Но почему же тяжелые поединки помнятся дольше всего и почему легкие успехи в схватках с врагом потускнели, выветрились и почти забылись? И почему-то не Ермолаев, с которым Дорохову легко и хорошо служилось в послевоенные годы, идет сейчас на ум ему, а лезет Курманов, который взбудоражил его душу и лишил покоя даже в прощальные дни с полком.
Кто же скажет ему, кто откроет секрет, если он есть, по какому принципу заполняются кладовые человеческой памяти?
* * *
С таким настроением Дорохов уезжал из своего родного, когда-то прославленного полка. Одни мысли гасли, возникали другие, а поезд увозил его все дальше и дальше от Майковки. Занятый своими невеселыми думами, Дорохов не заметил, как в ритмично-мягкий перестук колес неожиданно вплелся тугой турбинный гул. Он вырос мгновенно и захлестнул собою все остальные звуки.
Дорохов взглянул в окно и увидел в воздухе самолет-истребитель, узкий, как верткое шило.
Неужто Курманов решил преподнести ему сюрприз? Не пришел, мол, к поезду, а вот решил проводить с неба, как провожали боевых товарищей на заре авиации, — взмахом крыла. Прием, по нынешним временам, строжайше запрещенный, но Курманов есть Курманов…
Эту неожиданную, мимолетную мысль Дорохов тут же отбросил. Самолет не качнул крылом, не взмыл вверх, а прижался к земле и окрылен где-то за лесом.
Было утро, а небо уже вдоль и поперек исчерчено бело-розовыми струями самолетных следов. «Летают!» — с радостным облегчением заметил Дорохов. Воспоминания спутались и отступили от него.
Авиационный городок просыпался рано. Еще стоит ночь, а уже вспыхивают в домах огоньки. В предрассветной тишине слышно, как переговариваются техники. Они идут к самолетам, фонариком подсвечивая себе дорогу. С аэродрома доносятся голоса часовых, где-то далеко-далеко тонко, вот-вот оборвется, держится во мраке мягкий перестук бегущего поезда. Вдруг почти совсем рядом, в автопарке, затарахтит заправочная машина. Одна, другая… Звуки долго держатся в воздухе: в тишине им просторно, и потому они медленно тают.
На аэродроме все больше и больше огоньков. Жизнь перемещается сюда. В коридорах штабных зданий убыстряются шаги людей, разговоры коротки; вопрос — ответ. Слышны обрывистые распоряжения по селектору, четкие доклады о готовности боевой техники к полетам. К самолетным стоянкам и оттуда снуют машины групп обслуживания. Звуков все больше и больше, и наконец воздух взрывается, над стоянками и над летным полем уже властвует лихорадочно-яростный рев турбин. Он поглощает собою все звуки, и люди уже не слышат друг друга, объясняются между собой только жестами.
Читать дальше