Ежи Путрамент - Сентябрь

У Ромбича пропал интерес, он поморщился, но у поручика чесался язык.

— Я не поверил бы, что это возможно, если бы сам не пережил…

Теперь и Ромбич и Слизовский беспокойно ерзали под кустом, но поручик был неумолим:

— Представьте себе, два эскадрона немецкой кавалерии переправляются через Нарев. А из-за реки нас обстреливают примерно десять танков. Пан полковник, вы понимаете, не артиллерия, а танки. Эти снаряды сорок пять ненамного страшнее ручных гранат.

— Да, да! — замахал рукой Ромбич.

— Нет, вы послушайте. Пусть все знают, что у нас творилось, Ваш опыт… Я, например, сам не понимаю и хочу, чтобы вы толком мне объяснили.

— Ну, — неприязненно поморщился Ромбич, — давайте, только поскорее!

— Так точно, пан полковник. Итак, две дивизии, целых две дивизии, стягивают против этой кавалерии. Я знаю, моя рота стояла рядом с фланговой из тридцать третьей. Все готово. И вдруг — приказ: отступать. Что это было, пан полковник?

Ромбич перехватил взгляд Лещинского, беспокойный и одновременно вопросительный. Он отвернулся и посмотрел на Слизовского, в свою очередь спрашивая его глазами. Слизовский улыбнулся:

— Стратегия, поручик, на низших ступенях часто кажется сцеплением бессмыслиц. Может быть, немцы ударили в другом месте и эти две дивизии там были нужнее?

— Как же! — поручик даже вскочил в запальчивости. Слизовский быстро потянул его обратно на землю. — Как же! Начинаем пятиться, надвигается ночь, солдат рвется в атаку, известно, что означает в таких условиях отступление. И тогда ночью со всех сторон — немцы, танки, стрельба! Наш батальон попал прямо в засаду… Пулеметы, паника…

— Бот видите! — наставительно заметил Слизовский. — Вот и стратегия. Покуда вы собирались отбросить за Нарев два эскадрона, крупные немецкие силы зашли вам в тыл. Вы об этом не знали, вы видели только эскадроны… А ставка знала. Отсюда и приказ об отступлении, быть может запоздалый…

— Вот именно! Вот именно! — кричал поручик. — Ничего вы не знаете, капитан! Вовсе не так! Если бы так было!.. Я как раз наткнулся на штаб дивизии, когда убегал с ротой в тыл. Что там творилось! — Поручик схватился за голову. — Генерал Пекарский только что получил приказ. От самого маршала. Любой ценой назад, на Нарев, отбросить кавалерию. Занять позиции на Нареве! Ну, скажу я вам, судный день! Здесь немцы стреляют, здесь новый приказ, здесь подходят части с тыла и рвутся вперед, потому что их преследуют, там передние рвутся в тыл, потому что они окружены…

— Шпана! — крикнул Слизовский с гневом, который показался Ромбичу немного наигранным. — Шпана, не солдаты. Достаточно одного выстрела из винтовки, и они уже в кусты…

— О, простите! — Поручик снова вскочил. — Как можно так говорить! Замечательные у нас солдаты! Под артиллерийским огнем не дрогнули! В атаку, на пулеметы, как в пляс!.. Любой приказ выполняют…

— Но вы сами же рассказывали…

— Каждый приказ, лишь бы толковый! Но тут, тут… — Голос у него задрожал, он с мольбой протянул руки к Ромбичу. — Сами скажите, в течение одного дня сперва атаковать, потом отступать, потом снова атаковать… Что это? Что это было? Они сошли с ума? Измена? — прохрипел он, вытаращив глаза, потом сел и схватился руками за голову.

Теперь молчали все, у каждого была своя причина. Лещинский ближе всех принял к сердцу отчаяние поручика, лицо его выражало то удивление, то ужас. Ромбич страдал невыразимо — главным образом потому, что вся сцена разыгралась в присутствии Лещинского, а ему-то была известна роль Ромбича в этой истории, и виновником его удивления, страха и отчаяния был не кто иной, как Ромбич. Но, зная это, Лещинский не знал кое о чем другом — о донесениях Слизовского, о трех сотнях танков под Рожаном, о предложении отойти на Буг, о таинственном приказе — отступать, который Ромбич ведь только подтвердил… Как горько, что этого нельзя сказать Лещинскому и он, Ромбич, должен принять на себя всю вину, между тем как половина, самое меньшее половина вины…

Он с ненавистью смотрел на Слизовского, а тот, не остыв от гнева, отвечал на его взгляд, стиснув зубы и — быть может, Ромбичу так показалось — угрожающе.

Налет в конце концов прекратился, они поднялись. Поручик поспешил к своей недобитой роте… Нелли нашла туфлю, она жаловалась только, что чулок разорвался. Машины кое-как преодолели затор, теперь немного рассосавшийся, и вскоре свернули налево, по направлению к Лукову. Примерно час они ехали сравнительно быстро, потом снова был налет, уже под Луковом. Город горел, Слизовский приказал свернуть в лесок.