Ежи Путрамент - Сентябрь

— Товарищ Кравчик?

Они не знали человека, который вошел, в темноте разглядели только, что он худой, высокий и сутулится.

— Я от товарища Эдварда, — сказал гость. — Тут ваша жена…

— Ах! — обрадовалась Геня. — Значит, он не забыл… Знаешь, Игнац, это тот, который с полицейскими разговаривал…

— Товарищ Эдвард не мог забыть! — заметил высокий. — Ну ладно, рассказывайте, что у вас происходит.

Они стали рассказывать. Гость вздыхал, причмокивал языком. Геня ему сообщила, что Драпала достал в аптеке две, бутылки спирта, одну сегодня выдул, другую оставил на завтра, уверяет, будто в трезвом виде не сможет примириться с гитлеровским господством.

— Что касается солдат, — продолжала Геня, — то их нет. А мужчины ушли, один Драпала на весь док остался, только вы уже знаете, какой от него толк. Офицеры отмалчиваются или велят нам заниматься стиркой…

— Не народная армия, — вздохнул высокий. — Не то что в Мадриде…

— В Мадриде! — подхватил Игнаций. — Там было народное государство, так ведь?

Высокий подтвердил:

— Там была партия, организация.

— И они защищались! Я помню!.. — У Игнация дрогнул голос. — А мы…

— Мы тоже должны. Как в Мадриде!

— Эх! — Игнаций только вздохнул. — Я тоже так думал. И даже у нас кое-что заваривается. Но как пустились в бегство…

— Так что? — удивился высокий. — Кто убежал? Правительство, полиция… Народ остался!

— Народу тоже немало ушло! Как стали призывать…

— Народ остался. Немногие ушли, да и те вернутся. Мы должны действовать организованно. А в том, что правительство сбежало, ничего странного нет. Какое им дело до Варшавы! Народ…

— Народ. Верно, что народ. Только я спрашиваю себя, с чем он пойдет. Танки даже пулей не возьмешь, а у нас и плохоньких пистолетов нету…

— На Мадрид тоже шли танки. Фашистские. А ведь их остановили.

— Чем?

— Сердцем. Ненавистью. Поджигали танки бутылками с горючим.

— Как это бутылками?

— Обыкновенно. Керосин для лампы, допустим. И на танк. Разольется, попадет на разогретый мотор — хоп! Либо горящей тряпкой, пропитанной керосином. Танк не боится пуль, а против огня не устоит.

Кравчик с восхищением, но неуверенно покачал головой. В ушах его все еще стоял топот ног уходивших из города мужчин. Кто будет кидать бутылки? Такие калеки, как он?

Высокий с ним не соглашался. Люди найдутся. Организации нет, это факт. Он расспрашивал про активистов тогдашней забастовки. Черт, исчезли куда-то. Нужна милиция, рабочие отряды, как на Праге. Кравчик отрицательно мотал головой: никого. Может, из дружин ПВО? Одни бабы и Драпала. Наконец высокий ушел, пообещав, что завтра снова к ним заглянет и приведет людей из другого квартала.

Его приход принес Кравчикам облегчение, но ненадолго. Надвинулась ночь, а с нею налеты. Бомб, впрочем, бросали немного. «Ого, — думал Кравчик, поеживаясь от волнения, — они уже бомбить остерегаются, своим считают город!» — Он не мог уснуть, только под утро вздремнул…

Снова день. Геня пошла было к Драпале, но вернулась красная от злости: он сдержал обещание, напился, лежит на кровати в одежде, одна бутыль в углу, другая, початая, рядом с ним. А его бедную жену будто с креста сняли. Поди организуй с таким типом милицию.

Приближался полдень. Геня отказалась от дальнейших путешествий.

Она пошла в кухню, принесла оттуда и поставила возле кровати зажженный примус и кастрюлю, поручив мужу помешивать кашу, чтобы не пригорела.

Игнаций лежал, смотрел в потолок. С улицы доносились отзвуки убогой варшавской жизни, в этот мрачный день они вызывали невеселые мысли. Детей словно не бывало — ни крика, ни возгласа; попрятались, верно, как цыплята, под материнские юбки. Где-то далеко — слабые взрывы. Кто-то пробежал по улице, должно быть, женщина, потому что шажки мелкие.

Потом, уже не очень далеко, раза два стрельнуло отчетливо, хотя и негромко. «Снова налет, — подумал Кравчик, — близко, потому что бьют зенитки… Очень близко». Он пошевелился, прислушиваясь. Тотчас затрещали пулеметы. Он стиснул зубы, упал на подушки. Уж который раз на этой неделе он, совершенно беспомощный, ждал смерти, прямого попадания в дом. Он слушал небо; да, в небе стоял вой, но не привычный, как всегда, а более тяжелый. По-прежнему строчили пулеметы. Кравчик прислушивался к вою; его необычность как-то особенно пугала. Он уже успел освоиться с мыслью о смерти, связанной с тем знакомым воем, но этот, какую гибель он предвещает?

Потом затихли и вой, и выстрелы. Вбежала Геня — что с кашей? Каша начала кипеть.