Ежи Путрамент - Сентябрь

— Нет танков! — кричал Домб-Бернацкий. — У двадцать девятой нет танков, впрочем, танки ночью!..

— В таком случае возьмите один батальон из тринадцатой!

— Но… двадцать километров… четыре часа марша! Прошу главнокомандующего доверить мне тактическую разработку операции.

— Повторите приказ! — Ромбич был непреклонен. — Доложите о выполнении!

Он вытер лоб, забыл про усталость. Этому пустозвону нельзя разрешать самостоятельные действия. Стопка телеграмм из армий «Торунь», «Модлин», «Нарев». Он отодвинул их: ничего серьезного там не может случиться! Подтвердил согласие на перегруппировку двух дивизий из группы «Нарев»: они намерены с рожанских предмостных укреплений атаковать немцев, с неослабевающим упорством преследующих армию «Модлин».

Ромбич бросился на диван. Было три часа. Он долго лежал, но не мог заснуть, у него дрожали щеки, пальцы, локти. Томашув, как четыре дня назад Ченстохов, как три дня назад Родомско, а вчера Петроков; Томашув преследовал его в полусне, мысли о Томашуве возникали одновременно с болями в сердце, с колотьем в левом боку; неясные сновидения сопровождались болевыми ощущениями. Кто-то, кажется Слизовский, кричал: «Вот тебе Томашув!» — тыкал палочкой в карту, продырявил ее, и Ромбич ясно почувствовал, как холодный металлический кружочек прикоснулся к самому его сердцу.

— Пан полковник, шесть… — Это говорит Лещинский. — Капитан Слизовский добивается…

— Кофе… — у Ромбича болел затылок от лежания на жестком валике дивана. Лещинский развел руками:

— Буфет уехал…

Ромбич, взбешенный, накинулся на телеграммы. Дежурный оперативный офицер рассортировал их, выписал наиболее важные сведения, сопоставил с прежними. Ромбич читал их в расстройстве чувств, разговор о кофе напомнил ему о главном: началась эвакуация ставки. Телеграммы были мрачные, активность немцев возрастала по всему фронту, за исключением района армии «Познань».

— Что сообщают из Томашува?

Известий не было. Ромбич даже захрипел от ярости: вчерашнее молчание Домба заставляло и сегодня ожидать самого худшего. Он уставился на карту, стараясь представить себе это самое худшее. Двадцать девятая по-прежнему стояла возле Пилицы, между Томашувом и Вольбужем, тринадцатая торчала под самым Томашувом. Он приказал любой ценой разыскать Домба.

А потом его бешенство обрушилось на более близкую цель — на Слизовского.

— В хорошее дело вы нас втравили! — приветствовал он его, шипя от злости. — Ну, как обстоит с отдыхом бронетанковых групп?

Слизовский развел руками. Впервые ему изменила обычная развязность. Наскок Ромбича явно его обескуражил.

— Пан полковник! Наша оценка была ошибочной, признаюсь…

— Ошибочной, признаетесь! — Ромбич растягивал рот, передразнивая Слизовского. — Ну и что теперь — поставить в угол непослушного мальчика, да?

Он смотрел Слизовскому в глаза, пытаясь найти уязвимое место, чтобы еще поиздеваться над ним. Однако глаза Слизовского говорили о его способности сопротивляться, они были куда жестче, чем слова, и это еще сильнее взбесило Ромбича.

— Приходит сюда этакий великий мастер разведки, убеждает, едва ли не приказывает. И выясняется, что все это липа! Немцы не нуждаются ни в какой передышке; напротив, прут еще сильнее. И то, что три дня назад, быть может, еще удалось бы вытянуть, теперь…

— Вы совершенно правы, пан полковник. Я виноват. Прошу по отношению ко мне принять меры…

Ромбич вскочил, кинулся к Слизовскому с кулаками:

— Меры? Полевой суд, а?

— Так точно. Под суд…

— И-и-и-и! Герой! Что с того, если расстреляют одного сопляка? Кто мне вернет познаньские дивизии, которые теперь… — Он провел рукой по лбу, с минуту помолчал, мысленно сокрушаясь: «Я был прав, когда еще три дня назад собирался бежать за Вислу, и только заверения, почти клятвы этого щенка удержали меня. Воистину великий человек не вправе менять свои решения». — Понимаете ли вы по крайней мере, что вы натворили? Сорвали мой план, мой план! Единственно правильный! Мой!.. — Он смотрел на Слизовского и, заметив, как удивленно заблестели его глаза, спросил: — Как, вы уже забыли, ясновельможный пан? Насчет отступления за Вислу, пока не поздно.

— Ах… — вырвалось у Слизовского.

— Что ах?

— Ведь Кноте первый…

— Кноте! Вы сравниваете меня со шпионом! Ну, это уже…

— Генерал Кноте умер… — безразличным тоном сказал Слизовский.

Ромбич вскочил, вытаращил глаза, руки у него тряслись.