Ежи Путрамент - Сентябрь

— Да, да-а-а-а, — Слизовский кивал головой и вдруг брякнул, вперив взгляд в Ромбича: — Украл?

Ромбич развел руками, испуганный и счастливый одновременно: значит, теперь есть возможность отплатить Кноте за давешний скандал так, что старик до самой смерти не забудет. Но он тут же помрачнел, потому что все вспомнил:

— Нет, не украл. Бумажка позднее была у меня в руках…

— Ах, так? Значит, не пропала?

— Пропала уже после его ухода.

— Стало быть, все-таки пропала?

— Это значит, — поморщился Ромбич, — что я сжег ее, по сути дела, она была не нужна.

— Вы ее сожгли, пан полковник? Точно?

— Еще что! — взревел Ромбич, криком пытаясь заглушить свою растерянность. Слизовский снова пошел на попятный:

— Все в порядке, вопрос ясен. Только вот Кноте… Хватило ли ему времени, чтобы записать эти данные?

— Но откуда же? Я все время был рядом с ним; он читал, да…

— Значит, восстановил по памяти. Для чего?

Ромбич пожал плечами:

— Может быть, он еще рассчитывал, что примет командование?

— Нет, он сам тогда заявил, что отказывается. — Слизовский хлопнул себя по колену. — Пан полковник, я свое сделал. Какие последуют распоряжения в отношении Кноте?

— Ну… — Ромбич заколебался, — наблюдать…

— Теперь, во время войны, у нас столько работы…

— Ну ладно, что же тогда делать?

— Конечно, наблюдать. Только ведь…

— Арестовать?

— Я не о том… — вздохнул Слизовский. — Речь идет об общих директивах. Может получиться беспорядок. Формальности… А тут у нас очень подозрительный человек… Одна фамилия… — Он спохватился: — Триммер тоже звучит не по-польски, — и быстро заговорил о другом: — Если бы найти что-то новое, какую-нибудь серьезную улику, или на самом деле держаться бюрократической линии — арест, следствие? Теперь, во время войны?.. При ситуации, которая столь быстро меняется… — Слизовский повысил голос и произнес почти проповедническим тоном: —…меняется благодаря таким людям, как Кноте!..

Они смотрели друг другу в глаза. Ромбич закусил губу и встал.

— Каких же улик вы ждете?

— Ба! Пан полковник, не поймите меня неправильно. Ваша репутация… скромность… переутомление…

— Вы собираетесь говорить обо мне или о Кноте?

— Да ведь план Кноте, бегство за Вислу… Как-то не очень… в контексте той бумажки. Надо обдумать, не было ли это им… не было ли на руку немцам… Иначе зачем бы Кноте лез с нею и разглашал ее? Он еще имеет доступ к Верховному командованию… С ним еще кое-кто считается… значит, чтобы подорвать волю к обороне именно в нервном центре, именно в мозге…

Ромбич теперь смотрел сверху вниз на Слизовского, и тот тоже встал, но выдержал взгляд Ромбича:

— Вы понимаете, пан полковник, уже три дня немецкие бронетанковые силы действуют во всю свою мощь… Их темп должен теперь несколько замедлиться: один только ремонт машин, подтягивание баз… Из Ченстохова мы получили сигналы, что целая колонна моторизованной артиллерии с утра стоит, дожидаясь бензина… Также и пехота, утомленная наступлением, положим, под Серадзом. Это не пустяки — за три дня с боями пройти пешком восемьдесят километров… Значит, с нашей стороны оторваться от противника как раз в этот момент… вместо контрударов…

— Ну! — Ромбич теперь уловил смысл касавшихся его намеков Слизовского. Наконец-то он нашел во всей этой гипотезе очень удобный для себя выход; самоубийство уже необязательно, даже, напротив, пагубно. Следовательно, он терпеливо ждет.

— Опять же там у нас подозревают, что донесения из отдельных армий носят слишком пессимистический характер…

— Ага! Шиллинг! — вырвалось у Ромбича.

— Например! — поспешно подхватил Слизовский.

— Другие тоже… — Ромбич не стал развивать свою идею, просто свел ее к двум пунктам: во-первых, надо хорошенько поразмыслить, прежде чем доложить маршалу о безрадостном плане бегства за Вислу; во-вторых, как быть с Кноте?

Ромбич чувствовал себя окрыленным. Наконец-то ожидаемое с рассвета воодушевление овладело всем его существом. Он слишком торопился, желая на волне этого воодушевления настрочить новую серию приказов и распоряжений, и не захотел возиться со вторым пунктом — махнул рукой.

— Ваше дело, капитан, улаживайте, как сочтете необходимым.

Пожалуй, Ромбич нарочно раздувал свое воодушевление и нетерпение, ведь это позволяло ему не вдумываться в практическое значение того факта, что он отмахнулся от второго пункта.

Через несколько минут после этой беседы его вызвали к прямому проводу. Рыдз и Стахевич стояли возле канцелярского стола, выхватывали из рук сержантов и телеграфисток еще теплые ленты, читали их и тут же бросали. Армия «Торунь» оторвалась от неприятеля, но какой ценой! Как ящерица, оставила у него в лапе хвост, а теперь, почти не преследуемая, отползла. Армия «Познань» просится в атаку. Армия «Модлин» бежит. Армия «Лодзь» в боях. «Краков» по-прежнему ни слова.