Ежи Путрамент - Сентябрь

— Ломать дверь! — крикнул Баран и во второй раз загремел скамейкой.

Теперь все здание сотрясалось от нестройных, нарастающих ударов. Со звоном где-то разбилось стекло. В дальнем конце справа родилась песня и перебегала из камеры в камеру, подступая все ближе. Баран, трудившийся вместе с тремя молодыми товарищами и Кригером, зачарованный ритмом ударов, ухал при каждом взмахе, как дровосек. Осыпалась штукатурка.

Двери не поддавались, и ярость заключенных все возрастала. В камере кружилась пыль. Кригер только теперь понял, что означает эта тишина, эта пустота, это бегство и как важна сейчас каждая секунда. Растрепанный, вспотевший, он старался колотить в дверь еще сильнее, подгонял Барана, неистовствовал.

Не сразу они расслышали новые звуки в чудовищном грохоте. Не Мельник ли это цыкнул, приложив палец к бледным губам, насупив землистое лицо, напряженно щуря ввалившиеся глаза? В других камерах их коридора еще колотили в двери, песня неслась дальше и выше, а они притихли.

В первом этаже тоже шум, но совсем другой — топот, крики. Неужели вернулась охрана? А может, немцы, стоявшие у границы, в нескольких километрах от города, воспользовались тем, что все ушли, и уже очутились здесь? И эта мысль у них мелькнула: вот растерянные глаза Кригера, капли пота на лбу, и волосы, кажется, еще больше поседели. Все молчат и слушают.

Слушают и в остальных камерах. Как полчаса назад шум, подобно пламени, перебрасывался из одной камеры в другую, так теперь распространяется тишина. Пение внезапно оборвалось, в конце коридора последний раз ударили в дверь, потом все умолкло.

Топот и крики приближаются, растут, поднимаются по лестнице. Теперь каждая секунда может решить их судьбу. Галдеж, все голоса сливаются. Когда же наконец удастся различить в этом гаме хоть одно внятное, осмысленное слово?

Первое такое слово объяснило им все: «Товарищи!»

— Товарищи! — кричал человек в коридоре. — Спокойнее! У нас ключи! — В доказательство он потряс ими, и ржавое лязганье прозвучало для заключенных как нежный серебристый звон колокольчика.

Снова пение, одновременно во всем коридоре. «Вставай!» — настойчиво напоминала песня о бое, который их ждет; песня словно опасалась, что кому-либо из них счастье свободы покажется мирным покоем.

Заключенные инстинктивно встали навытяжку и так и стояли и пели, пока им не открыли дверь. Кто-то бросился к человеку в серой тюремной одежде, державшему ключи, кто-то обнимал его, кто-то пожимал его руку. Он вышел на свободу раньше их, быть может, всего минут на пятнадцать, но этого оказалось достаточно, чтобы он держал себя с несколько суховатой деловитостью.

— Оставьте, отпустите меня! — крикнул он. — Другие ждут!

Он побежал дальше, гремя ключами, а они устремились вниз. Открытые камеры уже опустели, правда, некоторые заключенные еще копаются в сенниках, в тайниках под подоконником, извлекая оттуда спрятанные сокровища, не понимая, как мало стоит на свободе самое ценное из их тюремного имущества — несколько спичек, иголка, горсточка стертой в порошок махорки.

Во дворе их встретил Вальчак. Кальве, тяжело дыша, остановился рядом, он улыбался и ловил воздух, чтобы успокоить сердце, сильно бившееся и от быстрой ходьбы и от радости. Карцер не пошел на пользу Вальчаку: он был бледен, под глазами образовались синие мешки. Только глаза выдержали испытание.

— Сядь, отдохни! — властно сказал он Кальве. — Не трать напрасно сил.

— Надо как-то организовать наш уход, — пробормотал Кальве и, полузакрыв глаза, сел на цементные ступеньки.

— Без тебя справятся.

— Надо проверить одиночки, карцеры, не пропустить бы кого-нибудь…

— Карцеры проверены, откуда бы я взялся?

— Канцелярия…

— Правильно. Я пойду туда. Идем, Витольд! — обратился он к Сосновскому.

— Ищите документы. Надо раздать людям…

— Сиди, отдыхай. Ночевать здесь не будем. Самое большее через четверть часа двинемся.

Двор наполнялся заключенными, мгновенно возникали шумные сборища, каждый из тех, кто шел решительным шагом, увлекал за собой других, тоже жаждавших немедленно действовать. За Вальчаком пошло несколько десятков человек. Дорогу преградили ворота между двумя дворами, несколько решеток, отсекающих отдельные коридоры, — их еще не успели открыть; пришлось вернуться, позвать того, у кого были ключи.

В канцелярии пусто. Дверца железного сейфа распахнута, на окрашенных в зеленый цвет запыленных полках сохранились более темные прямоугольники без следов пыли: здесь недавно еще лежали кипы бумаг, но они исчезли.