Валерий Горбань - Память Крови

Прибежавшая на обед хозяйка «засадной» квартиры, погремев на кухне кастрюлями и хлопнув несколько раз дверцами холодильника, внесла тарелки и принялась накрывать стол в комнате, где расположились опера. Те попытались было протестовать, но женщина и слушать не захотела:

— Вот еще новости, будете тут у меня голодными сидеть!

Затренькал телефон. Звонили из соседнего подъезда. Затосковавший Володя Коршун, бывший преподаватель учебного центра, который, несмотря на свои сорок пять, все свободное время проводил в спортзале и мог дать фору многим молодым, принялся допекать Калачева пустыми расспросами.

И без того злой Женька в конце концов психанул окончательно, послал Коршуна подальше, брякнул трубку на место, и вдруг, в полном противоречии со всеми своими предыдущими действиями, убежденно заявил:

— Придет. Не может быть, чтобы не пришел!

Телефон зазвонил снова. У Женьки из ноздрей повалил дым, и он схватил трубку с видом Змея Горыныча, наскочившего на Ивана-дурака:

— Ну что еще?!

Трубка ответила.

Женька прыгнул к окну и осторожно, как охотник в скрадке, приблизил нос к щели между краем шторы и оконным проемом. Также медленно отодвинувшись, поманил к себе Жолобова. Тот глянул и показал Прессе большой палец руки.

Говорят, что в Японии с традиционными российскими жестами надо обращаться крайне осторожно. Но Магадан — город русский. И в границах этого города такой жест означает: «Во!»

Иногда — «Класс!»

А еще — «УДАЧА!»

По двору медленно полз оранжевый «Москвич-412», известный всему городу, как «общаковская морковка» или «воровоз».

Часы показывали четырнадцать пятнадцать.

«Морковка» уползла, но никто не сомневался, что она, порыскав по дворам в округе, обнюхав все углы и подворотни, вернется, чтобы высадить вора.

Все замерло.

Только из соседнего дома вышел с сытым, довольным видом водила УАЗика и приступил к традиционному шоферскому обряду с попиныванием скатов, протиранием стекол и проверкой уровня масла в двигателе.

«Воровоз» снова заполз с дальнего конца двора.

В эфире прозвучала короткая команда Михалыча, руководившего всеми группами захвата:

— Полное радиомолчание.

В УАЗике эта команда прозвучала чересчур громко. Витька Втулкин прервал священнодействие, открыл дверцу и перегнувшись через водительское сиденье, повернул регулятор громкости рации.

Выпрямляясь, он зацепил локтем маленький рычажок под панелью.

Раздался тихий щелчок и на весь двор, многократно отражаясь от стен домов, завыла милицейская сирена…

«Морковка» замерла. Водитель «Москвича» и его пассажир, невысокий, плотный, солидный мужчина, внимательно разглядывали разоравшийся УАЗ.

Через пару минут из подъезда, не торопясь и ковыряясь в зубах, вышел какой-то мужик, по ухваткам — явный мент. Вслед за водителем он уселся в машину, и УАЗик, недовольно фыркнув мотором, покатил со двора.

«Москвич» проследовал за своим механическим собратом, рыская по следу пыльным оранжевым носом. Убедился, что УАЗ направился прямиком в милицейское автохозяйство, вернулся и встал на углу, за три подъезда от того, в котором жила Людмила.

Пассажир «морковки», покидая машину, сверкнул золотыми коронками, бросил водителю: «Сиди, смотри!», — и не торопясь, внимательно разглядывая все вокруг, пошел по периметру двора прогулочным шагом. В этот момент он удивительно напоминал начальника какой-нибудь жилконторы, обходящего свои владения.

Ничего подозрительного он не увидел. И увидеть не мог.

Каждый опер знает, что, когда на человека, находящегося в страшном напряжении, на подъеме душевных и физических сил, кто-то смотрит, то чужой взгляд так же ощутим, как если бы объекту наблюдения просто положили руку на плечо. Поэтому, отпрянув от окон, сыщики сместились к дверям занятых ими квартир.

Нечего было и смотреть. Куда направится новоявленный «домоуправ», знали все участники операции.

Дверь квартиры, в которой разместилась основная группа захвата, отделяло от входа к Людмиле не больше полуметра. Глазка, правда, не было, но если б и имелся, пользоваться им было бы нельзя, опасно. А потому просто слушали.

Ощущение было потрясающее.

В считанных сантиметрах от сыщиков пыхтел, что-то скреб и ковырял вор, рвущийся в чужое жилье.

Но трогать его было нельзя:

— Ах, извините, промашечка вышла! Ах я перепутал дверь двоюродной тети, то-то, смотрю, не открывается!

Песня старая. Но ее не раз приходилось слышать не в меру торопливым, или просто зеленым сыскарям.