Абрам Вольф - В чужой стране

В комнату вошли Соколов и Тарбаев. Соколов, низкорослый, широкий, крепкий, неторопливо подошел к Дядькину, протянул руку и скупо, сдержанно улыбнулся. Усевшись рядом со стариком, стал спрашивать его о каких-то бельгийцах. Дядькин уловил два имени: Дезире, Морис.

Только когда ужин был закончен и Вальтер поставил на стол железную банку с табаком, Соколов, повернувшись к Дядькину, спросил:

— Значит, решили с нами познакомиться? Дело неплохое! Можно сказать, соседи, а друг друга не знаем.

— Кое-как вас нашли. Замаскировались так, что даже наш Метеор не мог нащупать… Как вы тут живете?

— Как живем? — Соколов неторопливо скрутил папироску, стряхнул с брюк табачную пыль. — Трудно живем, товарищ Дядькин. Разве тут леса? Раскидались на двадцать верст…

— Взводами живете?

— Были группы, а теперь взводы. Один у Шхаферена, в десяти километрах. Ахрара Мирзаев командует. А второй взвод, Павла Шурыгина, туда, к Диету… Народ у нас со всех лагерей — из Цварберга, Беерингена, Хоутхалена, Ватарше.

— Есть ребята из Франции, из Голландии, — добавил Тарбаев.

— Командиры взводов из комсостава? — спросил Дядькин.

— Сержанты. Комсостава у нас нет. Недавно, верно, к Мирзаеву пришел один старший лейтенант. Андрей Лавриненко. Парень толковый, учителем до войны был. Но опыта еще нет…

Дядькин стал расспрашивать о боевой работе отряда, об операциях, но Соколов отвечал неохотно, сдержанно.

— Кой-что делаем, товарищ Дядькин. Не так, конечно, чтобы… Нас тут не дивизия, а сорок два человека. Ну, гестаповцев бьем, диверсии… Два эшелона сбросили, в Шхулене гестапо разгромили, со всей конторой… Завод еще в Мельдерте…

— А Антверпен? — подсказал Тарбаев.

— Да, Антверпен… Подходящая операция… — В спокойных светлых глазах Соколова мелькнула улыбка.

— Что это вы так далеко забрались? — заинтересовался Дядькин.

— Пришлось… — Соколов скрутил новую папиросу и без видимой охоты начал рассказывать.

Гестапо схватило трех бельгийцев, активных организаторов Сопротивления. Всем троим грозила смертная казнь. Партизаны решили освободить товарищей. Соколов, Тарбаев и шесть бельгийцев во главе с комендантом района Матье Нюленсом отправились в Льеж. Но группа опоздала: арестованных отправили в Антверпен.

— В Антверпен ехать нельзя, — сказал Нюленс. — Город забит войсками.

— Ну и что? — возразил Соколов. — Откуда гитлеровцам знать, что мы появимся в Антверпене? Больше дерзости — вернее удача!

— Надо ехать, Матье, — поддержал Тарбаев. — Возвращаться не резон!

Матье Нюленс задумался. Большой, очень большой риск… Но эти русские парни ходили и не на такие дела! Чего доброго, еще подумают, что он струсил…

Группа отправилась в Антверпен. Двое суток караулили, когда арестованных повезут из гестапо в тюрьму. Машину перехватили днем, на небольшой узкой улице, прилегавшей к порту. Соколов ударил из автомата по кабине — очередь прошила стекло. Машина рванулась в сторону, ударилась о столб. В ту же секунду Тарбаев в упор выстрелил в унтер-офицера, сидевшего рядом с шофером. Из закрытого железного кузова выпрыгнули два жандарма. Матье Нюленс и Соколов разделались с ними прежде, чем те успели выхватить пистолеты.

Со всех сторон к порту мчались машины с солдатами, наряды жандармерии. Но партизаны, а вместе с ними освобожденные бельгийцы уже успели скрыться.

— Вот и вся история, товарищ Дядькин, — проговорил Соколов. — А больше ничего такого не было. Мы только развертываемся…

— А про склад в Бокте забыл? — Тарбаев улыбнулся. — Ой и было ж дело в этом Бокте! Как вспомню про Чепинского… — Тарбаев махнул Рукой, расхохотался…

— Что же там приключилось? — спросил Дядькин, глядя на Тарбаева, У которого от смеха слезы на глазах выступили.

— Мы в этом Бокте продовольственный склад накрыли, — начал рассказывать Тарбаев, вытирая кулаком глаза. — Целились мы на него давно, загодя все подходы изучили, где посты расположены, когда часовые сменяются… Как раз после смены часовых подошли, в двенадцать ночи. Я с командиром, Вееелкин, Киркин, Сапрыкин, Туркин со стороны села вышли, а Чепинский с Шашко и Михайленко с тыла, от канала пошли. Да. Убрали мы часовых, спрятались недалеко, а Чепинский по веревке в окно полез. Окно под самой крышей было… Только это он подобрался к окну, начал его выставлять, глядим — полицейские идут. В аккурат у самого склада бетонная дорожка проходила. Они по ней и топают… А ночь светлая! Полицейских хорошо видать, и Чепинского хорошо видать. Он, бедняга, за доску уцепился и висит, не дышит. А полицейские идут себе потихоньку, калякают… Да. Только это они подошли к тому месту, где Григорий висит, а тут доска как треснет… — Тарбаев прыснул со смеху. — Прямо на них свалился… Ей-бог! Как черт, сверху свалился… Полицейские-то так и обмерли, остолбенели… А Чепинский выхватил пистолет и — «хэндэ хох!» И тут наши выскочили… Один полицай все-таки успел выстрелить. Никого не убил, а шуму, подлец, наделал. Село рядом, народ начал сбегаться. Мы полицейских обезоружили — и в склад. Продовольствия там — гора! Думали подводу нагрузить, а остальное сжечь, а тут такое дело — народ. Командир говорит: не сметь поджигать, пускай крестьяне берут… Только это командир сказал, как народ кинется в склад… Хватают кто что — мешки, ящики, банки… Светопреставление, ей-бог! А полицейские глядят на это дело и от жадности слюну пускают. Один из них не вытерпел, говорит Чепинскому: разрешите, говорит, господин партизан, принять участие в освобождении фашистского склада… — Тарбаев опять расхохотался, замотал головой. — Так и сказал, подлец, в освобождении…