Павел Шестаков - Взрыв

Пряхин открыл ключом врезанную в ворота калитку и пропустил Андрея во двор с небольшим запущенным садиком и флигелем с верандой, заплетенной не растерявшим еще многоцветную осеннюю листву диким виноградом.

— Хозяйка моя второй год как богу душу отдала. Так что за прием не обессудь. Чем богаты… Картошки сварю в мундирах да коньячку собственного изготовления — марка «три свеклочки» — по стопке найдется, — пообещал Пряхин.

Но самогон оказался пшеничный, крепкий.

Максим крякнул, хлебнув из граненой стопки, выхватил из чугуна горячую картошину и, подув на нее, обмакнул в крупную желтоватую соль.

— Со свиданьицем.

— Будь здоров, Максим.

Шумов тоже выпил.

— Так как же, Андрей, жизнь твоя протекала?

— Если схематично — Москва, учеба, на стройках работал по специальности. Потом был репрессирован по ложному обвинению. Удалось добиться пересмотра дела. Не сразу… Жена не дождалась. Хорошо, что детей не было. В Красную Армию попал по мобилизации. Ну, дальше я говорил уже — в плену оказался.

— Сам сдался?

— Нет, ранен был в Белоруссии.

— Как же тебя немцы отпустили?

— Они отпускают тех, кто кажется лояльным к «новому порядку».

— И ты показался?

— Я не скрывал, что был репрессирован.

— Складно говоришь… Но грустно. Лазаря поешь. А раньше что пел? «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем»?

— Было.

— Было. Раздували, пока штаны на заднице не прогорели.

— Выходит, так.

— Примирился?

— Жизнь научила.

Максим еще налил, покачал головой:

— Вот уж не думал, что у нас когда-нибудь такой разговор состоится. Выходит, укатали сивку крутые горки… Если не врешь, конечно. Где сидел-то?

— Беломорканал строил.

— Тачки гонял?

— Приходилось.

— Или охранял тех, что гоняли?

— Что я тебе доказать могу?

— А мне доказывать не надо. Я не гестапо, не гепеу. Я теперь единственный член эс-пэ-эм-пэ, — проговорил он раздельно. — Значит это — Собственная Партия Максима Пряхина. Сам цека, сам совнарком. Вот мое государство, забором огороженное. Видал?

— Немцы его признают?

— А на что я им? Инвалид-сапожник… Человек безобидный. Вроде цыпленка, что не агитировал, не аннексировал, а только зернышки клевал.

— Да ведь не всегда…

…Это было при Деникине. Пятеро сидели в тесной комнате. Один снял пенсне, потер пальцами переносицу.

— Итак, товарищи, считаю доказанным: Дягилев — провокатор.

Никто не возразил.

Коптила на столе керосиновая лампа, черные струйки ложились на стекло.

— Не тяни, керосин кончается, — сказал Максим.

Старший надел пенсне, взгляд его близоруких глаз окреп.

— Приведение приговора в исполнение предлагаю поручить товарищам Пряхину и Шумову… Справишься, товарищ Андрей?

— Революционный долг выполню, — выдохнул он торопливо.

…Дягилев приехал в лодке на пустынный остров, куда его вызвали якобы на конспиративную сходку. Пряхин и Андрей ждали. Шумов настаивал, чтобы Дягилеву был зачитан приговор:

— Он должен знать, что его карает рука революции, которую он предал.

— Догадается, — буркнул Максим.

Приговор не читали.

Потом, тяжело дыша, Максим привязал к ногам Дягилева заранее приготовленный камень, потянул веревку, проверяя на прочность…

— Вот и все, — сказал он, когда булькнуло под скалой из выветренного песчаника.

Андрея трясло.

На обратном пути гребли молча.

На пристани голубоглазый офицер с трехцветным корниловским шевроном на рукаве спросил у них весело:

— Что ж без рыбки, рыбаки?

Он был в благодушном настроении: генерал Май-Маевский только что взял Харьков…

— Задумался? — спросил Максим. — Вспоминаешь? Выпей лучше. Что было, быльем поросло. Двадцать лет, как я из партии вышел…

…Пряхин из партии вышел — это было как удар грома. Не согласен с новой экономической политикой.

Нэп выбил из колеи многих. Некоторые даже стрелялись. Но Пряхин?!

Максим ходил тогда в черной косоворотке с тонким кавказским пояском. Сгоряча Андрей схватил его за пояс, но тот отбросил руку:

— Чего прицепился?

— Это непоправимая ошибка, Максим. Ты ничего не понял в нэпе.

— В гимназии, как ты, не обучался. Но понял все. Не агитируй. Точка.

— Я тебе как друг…

— Буржуи недорезанные вам теперь друзья.

— Замолчи! За такие слова…

— Что? В Чека? Пролетария в Чека, а буржуя в магазин?

— Бланкист!

— Термидорианцы!…

Двадцать лет…

И снова взят Харьков…

Но кто они с Максимом? Кому из них вынесла приговор жизнь, и кто приведет его в исполнение?