Владимир Рыбин - Непобежденные

— Лечь, сейчас же лечь! — приказал комбат.

— Пройдет, — пробормотала она. — Посижу в темноте и пройдет. Прошла в проявительную комнату рентгенкабинета, села на стул и сразу заснула.

Когда проснулась, почувствовала, что глаза уже не болят. Под дверь пробивался слабый свет. И она, забыв, где находится, испугалась, подумав, что уже, пожалуй, совсем рассвело. Толкнула дверь, увидела санитара, сидевшего возле двери.

— Вы чего тут?

— Приставлен, чтобы никто не входил. Вас будить не велели.

Она с удовлетворением отметила, что белизна больше не ослепляет, и глаза не болят даже при взгляде на лампу.

— Еще ночь?

— Уже ночь, — почему-то растерянно ответил санитар.

— Это не важно.

— Конечно, не важно, главное, вы — слава богу.

— Сколько же я спала?

— Без малого сутки. Точнее восемнадцать часов.

— Сидя?!

— Как сели, так и не вставали.

Она привалилась спиной к стене. Этого же не может быть, чтобы столько проспать, сидя, и не упасть! Каких только чудес ни бывало в Севастополе!… Оттолкнулась от стены, пошла по штольне, переполненной ранеными. Гудели голоса, стонущие и спокойные, рассудительные.

— …Боли никакой, а мутит и мутит. Кажется, сидит во мне что-то постороннее и старается расшириться…

— …Когда я пою, то забываю, что ноги нет. Все забываю, и мне делается хорошо, хорошо…

— …Раненые, как остановившиеся часы. Если твердит: наши бегут, значит ранен в момент немецкой атаки, если же уверяет, что бегут немцы, значит прихватило в момент контратаки…

Возле гипсовочной ей навстречу выскочила сияющая Сулейманова, затараторила возбужденно:

— Так я рада, так я рада!… И у нас радость. Кондратьев письмо прислал…

— Какой Кондратьев? — удивилась Цвангер.

— Да вы же помните, старший лейтенант. Предплечье раздроблено было.

— Да, да…

Она вспомнила тот давний случай, пожалуй, только потому, что раненый сам настаивал на ампутации. Видно, кто-то сказал ему, что дело безнадежное: кости раскрошены так, что и под рентгеном их не было видно, — терялись в гомогенном рисунке тканей. Да и все врачи считали ампутацию неизбежной. А она попробовала спасти руку. Помнит, как обрадовалась, выяснив, что сустав цел, как вдохновенно выбирала островки костных глыбок из костного месива в размозженных тканях.

— А чего пишет?

— Не важно, что пишет, важно как. Правой рукой пишет-то, правой рукой!…

Она взяла письмо, но в этот момент раскрылась дверь и в гипсовочную, глубоко припадая на одну ногу, ввалился здоровенный парень с перевязанной головой. Где-то она видела его, а где, не могла вспомнить. Спросила отчужденно:

— Что у вас?

— Да меня уж подремонтировали, — обрадовано сообщил он.

— Так что же?

— Еле разыскал вас. Я про Нину…

— Про какую Нину? — И вспомнила: — А, ухажер Нины Панченко!

— Я ей… Она мне, это самое… Жена, значит…

— Да, да, она же теперь Зародова. Говорила. Так что вы хотите?

— Нину хочу видеть.

— Нету Нины, отправили в Камышевую бухту с ранеными. У нее же, сами понимаете…

— Понимаю, — потупился он.

— Скоро рожать, — с медицинской прямотой уточнила Цвангер. — Так что, может, уж на Кавказе Нина.

— Его тоже на эвакуацию определили, — подсказала Сулейманова

— Вот на Кавказе и увидитесь.

Едва не упав у двери, парень вышел, и Цвангер тихо рассмеялась, так ей было хорошо в эту минуту. И посерьезнела.

— Ну что, начнем работать? Много раненых?

— Много, Люсиль Григорьевна, — вздохнула Сулейманова.

Все начиналось сначала…

Потом, много лет спустя, пройдя все круги ада, которые выпадут на ее долю в годы войны, Цвангер напишет в своих воспоминаниях, что никогда в своей жизни не испытывала такого обостренно-счастливого (именно так она напишет) чувства близости к величию народа, такого чувства единения, возвышающего себя в своих собственных глазах, как в месяцы Севастопольской обороны, в непредставимо тяжкие дни июньской страды.

Напишет и сама удивится написанному: возможно ли такое? Но для нее так оно и было. Так было!…

Жил-был мальчик, ходил в детский сад, учился в школе, задирал девчонок на переменках, зачитывался книжками про войну, мечтал о подвигах, где все не понарошку, но обязательно со счастливым концом. Не было в нем ни к кому злости, и весь мир ему казался таким, в котором недоброе, если и существует, то где-то далеко, на краю понимания.

И вот этот «гуттаперчевый», которого никто не учил ненависти, способной оглушить до самоотречения, этот мечтатель, едва выклюнувшийся из скорлупы беззаботности и еще не осознавший своего назначения в мире, этот птенец, вдруг выказывает твердость орла и совершает такое, на что может пойти, как принято считать, только человек глубоких убеждений и зрелых страстей.