Владимир Рыбин - Непобежденные

«Почему так тихо? Где бетонный колпак?» подумал он. И догадался: тихо потому, что оглушило, колпака нет потому, что его сорвало взрывом. Это было невероятно, чтобы тяжелый бетонный колпак унесло, как маковый лепесток, а человек под ним остался жив. Но приходилось верить. Иван приподнялся, чувствуя дрожь во всем теле, цепляясь левой рукой за какие-то обломки, вылез наверх. И вдруг увидел немца. Он лежал не дальше, чем в двух метрах и чуть пониже, всматривался куда-то. И еще увидел Иван желтую костяную рукоятку офицерского кортика на поясе немца. Стараясь не отрывать взгляда от этой рукоятки, Иван бросил себя вперед, левой рукой выдернул кортик, ударил раз, другой, третий и… потерял сознание.

Сержанта Ивана Богатыря нашли только следующей ночью, вцепившегося в убитого им немецкого офицера, сжимавшего в окостенелом кулаке рукоятку кортика. Сутки медсестра Абросимова выхаживала его, пока он не очнулся. Через три дня Ивана отправили на Большую землю, еще через день его представили к званию Героя Советского Союза, а еще через двое суток он стал им. В этом факте беспрецедентно быстрого отклика Москвы на просьбу командования СОРа ярко выразилась боль народа за Севастополь, внимание к его легендарной страде.

— …Очнулась днем, солнце высоко. Во рту солоно от крови. Правой рукой двинуть не могу. С трудом подняла левую руку, ощупала себя. От лица к плечу — сплошная опухоль. Надавливаю под ключицей — скрипит. Ну, думаю, пневмоторакс, подкожная энфизема. Закашлялась, захлебнулась кровью и опять потеряла сознание…

Военврач Цвангер слушала тихий, плавный, похожий на мычание рассказ девушки и удивлялась себе: столько дел, а она сидит, будто это так важно узнать, что чувствовала раненая после того, как немецкий автоматчик в упор выпустил в нее очередь. Медсанбат, располагавшийся теперь в штольнях бывшего завода шампанских вин, был переполнен, но для этой девчушки наши тихий уголок за перегородкой. Пигалица, а так мужественно вела себя на операционном столе, что хотелось сделать для нее что-то особенное.

— …Видно решили, что я убитая, накрыли плащ-палаткой. А я, когда пришла в себя, испугалась, попыталась пошевелиться и чувствую — не мету, мешают огнестрельные переломы ребер. А голова работает четко и тяжелых мыслей нет. Вы мне верите?

— Верю, верю, спи, деточка, тебе нельзя разговаривать. — Она погладила раненую по голове, и вдруг поняла, что та не может не говорить. Простого бойца спасает незнание. А каково медсестре, все понимающей, лишенной возможности даже обмануть себя?

В сущности, все раненые, как дети. Когда отпускает боль и приходит понимание, что самое страшное позади, они оживляются, говорят и говорят; Обсуждают последние свои бои, положение на фронтах вообще. Любимая тема — второй фронт. Тут уж честят союзников, не выбирая слов. А сегодня по всему медсанбату только и разговоров, что о последнем сообщении из Африки, о капитуляции Тобрука. Английский гарнизон в 33 тысячи человек, оружия, боеприпасов, снаряжения — всего вдоволь, одних автомобилей до полутора тысяч и бензина — залейся, а капитулировал перед немцами через три дня.

— Ка-пи-ту-лировал! — презрительно выговаривал очередной оратор, — Нам бы их запасы!… Ни в жизнь бы!…

— Англичане, какие вояки?!. Сопляки!…

Она поняла, почему сидит тут. Выдохлась. Сама себя стала забывать, не отдает отчета, что пользуется случаем посидеть, отдохнуть. Вскочила, заторопилась в свою гипсовочную. С порога поняла, что если бы не пришла сама, ее кинулись бы разыскивать. На столе был очередной раненый — симпатичный парнишка с тонкими грузинскими усиками. Она быстро осмотрела его распухшую ногу с переломом таранной кости. Стопа резко деформирована, уплощена и удлинена. Мягкие ткани напряжены, кожа натянута, лоснится. При таком повреждении кровеносных и лимфатических сосудов, таком положении костей стопы дальнейшее ухудшение кровообращения от сдавления уцелевших сосудов неизбежно.

Пришел командир роты, оглядел стопу, согласился, что не избежать разреза для освобождения гематомы и уменьшения сдавления сосудов, но сказал, что сделает это позднее, после эвакуации раненых. Цвангер уложила ногу «грузинчика», как мысленно окрестила его, в съемную гипсовую шину, наказала медсестре Сулеймановой следить за ним и занялась другим раненым.

Потом в сумрачный закуток гипсовочной вошла высокая стройная девушка.

— Байда! — назвалась она, села на табуретку, поставив перед собой автомат, и уставилась на врача большими зеленовато-серыми глазами.