Владимир Рыбин - Непобежденные

Теперь Кольцов шел следом за командиром. Точнее, за командиром неслышно двигалась Клавка, а он, как было велено, не отставал от нее. Отстал бы, — унижало бабье опекунство хуже смерти, — да понимал: это ему испытание. И как вчера, когда ползал по ее приказу, Кольцов, стараясь ничем не выдать свое состояние, только мысленно ругался: «Привязали боевого моряка к бабьей юбке! Ну да перетерпим и это, и потом поглядим, кто куда годен».

Он приостановился, уловив слабый запах табака. И командир остановился, и Клавка, и все разведчики замерли в неподвижности. Кто-то курил неподалеку, и курил не русскую махру.

Еремин мотнул головой, и Клавка тенью качнулась в сторону, пошла на запах. Еще до того, как услышала треск автомата, каким-то чутьем на миг опередив огненный всплеск очереди, она резко бросила себя вниз и в сторону. Сразу несколько автоматов ударили навстречу. Не помня себя, Кольцов бросился туда, где упала Клавка, и едва не сбил ее с ног, пружинисто поднимавшуюся с земли.

— Жива? Не ранило?!

Он схватил ее в охапку, и вдруг отскочил, подумав, что Клавка сейчас влепит ему пощечину, так она хорошо размахнулась. Смущенный и обрадованный побежал туда, откуда выплеснулась автоматная очередь, увидел убитого немца с ремнем на шее. Видно, он спустился в лощину и сидел тут, покуривал.

А ребята уже бежали по кустарниковому склону, стремясь поскорей добраться до гребня высоты, где засели немцы. Бежали, не таясь: столько было стрельбы, — не понять, кто куда стреляет, — что шума бегущих без выстрелов людей никто бы не услышал. Без «Ура!» вломились в траншею, — не немцами вырытую, а еще нашими, как запасную. Все тут было знакомо, — где подбрустверные ниши, где блиндажи, — ничего искать не надо. Отмахнул дверь, гранату в блиндаж и дальше.

Бой получился неожиданно коротким. Враз затихла стрельба, только кто-то в самом дальнем конце траншеи все чесал овраг за высотой короткими очередями, то ли видел там кого, то ли заело, не мог остановиться…

Выкинули перебитых немцев за бруствер. Немного их оказалось, всего двенадцать. Но, судя по стрельбе, было тут не меньше взвода. Остальные бежали? Все могло быть. Паника из любого окопа выковырнет. Один из тех, кого выкидывали, шевельнулся. Встряхнули за шкирку, оказалось, притворившийся. Обрадовались ему, как родному. Комбат языка спросит, где взять? А он, вот он, живехонький.

Странный огонек мелькнул в глубине опустевшей траншеи. Кольцов пошел к нему, увидел приоткрытую дверь в блиндаж. Не привычную откидывающуюся плащ-палатку, а настоящую дверь, толстую, с никелированной ручкой, видно, снятую с какого-то дома, только укороченную, подогнанную под размер блиндажной двери.

Блиндаж был просторный, и, похоже, обосновались тут офицеры, обосновались основательно, без окопных неудобств. Стол посередине, настоящий, с резными ножками, на столе горит плоская свечка. Стулья возле стола тоже настоящие, ковер на стене, на ковре картинка приколота — старик с белой бородой, нахохлившийся, какой-то пришибленный, а вокруг него зеленые елочки, блестящие шарики, игрушки разные. И надпись — «Gluckliche Neujahr!», которую Кольцов, с трудом вспоминая школьный немецкий, разобрал, как пожелание счастливого нового года. Только тут он впервые вспомнил, что скоро новый год. Праздник! Уж и забылось, что существуют праздники. Праздниками в его жизни стало совсем другое. Захватил тогда немецкую танкетку — вот и был для него праздник. Потом, когда атаку отбил. И что в разведчики попал — праздник. И вот теперь высоту захватили…

Он оглянулся на дверь. Захотелось разыскать Клавку, сообщить ей о близком новогоднем празднике. Тут дверь открылась, и в блиндаж, согнувшись, вошли капитан Еремин и Клавка, и еще несколько разведчиков. Заоглядывались удивленно, кто-то присвистнул. Разведчики есть разведчики, не чета новичку Кольцову, Они не стали разевать рот на картинки, мигом обшарили блиндаж, выволокли на стол большой ящик — вино, консервы, сладости, заготовленные к новому году. И телефон, что был запрятан в углу, поставили на стол, раздумывая, что с ним делать: оборвать провода да выбросить или забрать с собой?

И тут телефон запищал. Слаб был сигнал, еле пробивался сквозь галдеж, по все услышали и затихли. Потом разведчик, доставший аппарат, взял трубку. В трубке бился крикливый тонкий голос:

— Вилли, Вилли!

— Вашего Вилли придавили, — серьезно сказал разведчик.

— Вас?

— И вас придавим, будьте покойны.

Затихло в трубке, защелкало, и кто-то заговорил размеренно, требовательно: