Владимир Рыбин - Непобежденные

— Ты вот что, подсади-ка меня к пулемету, — сказал Дронов.

Манухин оглянулся, посмотрел на него, обессилено сидевшего у стенки на полу с раскинутыми прямыми, как бревна, ногами и ничего не ответил.

— Слышь? Усижу как-нибудь, руки-то целы.

— Набивай лучше ленты, если без дела не можешь.

— Подсади, мало ли что…

— Что? О чем ты?

— Ноги у тебя. Глядишь понадобятся.

— Не понадобятся. Никуда я отсюда не уйду.

— Вдруг выйти придется, из траншеи оглядеться.

Он покосился на черный провал ниши в стене, и Манухин понял, о чем говорит командир, — о гранатах. Больше сотни гранат в ящиках в той нише, зачем-то их выдали. Внизу под бугром находилось мертвое пространство, проберись немцы, и только на гранаты останется вся надежда. Тогда кому-то надо обязательно выходить в траншею. Была у них выкопана специальная ячейка, откуда это мертвое пространство все хорошо просматривается и простреливается, и где Манухин еще несколько дней назад разровнял столик для своего «дегтяря».

От воспоминания о тех днях, когда все они — «семеро смелых» — были живы-здоровы и когда имелся дегтяревский пулемет, с которым он прошел через весь Крым, у Манухина защемило в груди. Даже рука перестала болеть, до того стало обидно, что так получилось. Но тут же обида повернулась на злость к этим немцам, от которых все беды-несчастья, и он, вдруг убоявшись, что не выдержит и пустит слезу, заскрипел зубами.

— Ничего, мы им память оставили. Роту положили, а? Как думаешь?

— Подсади, — словно глухой повторил Дронов.

— Да как я тебя подсажу. Привяжу что ли к пулемету?

— А хоть и привяжи. Руки-то целы.

— А если сознание потеряешь у пулемета? Крови-то сколько вытекло…

— А ты меня тогда по башке чем-нибудь, очухаюсь. Манухин взгромоздил ящик на ящик, снял ремень с убитого Муравина, снял свой ремень, перехлестнул их, подсунул ремень под перекладину наката, кое-как усадил Дронова на эти ящики и сунул одну его руку в получившуюся ременную петлю.

— Ну вот, а говорил — не усижу.

Он продел руку до подмышки и побледнел, застонал сквозь зубы, видно нечаянно шелохнул перебитыми ногами. И выругался тоже сквозь зубы, не открывая рта.

— Чего стоишь?!. Иди глянь…

Как знал командир, даром что моряк, а не пехотинец. Только выглянув из траншеи, Манухин сразу увидел немцев. Как-то они все же просочились в мертвое пространство и, видно, готовились рывком взбежать на оставшийся склончик, метров пятьдесят им оставалось, всего-то. Манухин побежал обратно в дзот, ударяясь раненой рукой о стенки и едва не теряя сознание от боли, выволок ящик гранат в траншею.

— Гляди там, — крикнул Дронову, — не подпускай никого, а я этих уделаю.

Он еще выглянул. Немцы пока что не стреляли, ползли на карачках меж камней, думая, должно быть, подобраться незаметно. Манухин вынул из ящика десяток гранат, разогнул у каждой концы предохранительной чеки, поставил их рядышком перед собой, взял одну здоровой рукой, прикинул на вес. Граната показалась непомерно тяжелой, то ли почудилось так, то ли он совсем обессилел. Подождал немного, давая немцам еще подползти, и начал быстро выкидывать одну гранату за другой, вырывая кольца зубами. Склон тут был крут, и гранаты, пока горел запал, катились вниз, будто камни.

В дзоте забился пулемет. Манухин привстал, увидел вдали редкую цепь. А тут, вблизи, уже никто не шевелился. Пуля цвиркнула возле самого уха, другая ударила рядом в бруствер, больно хлестнув песком по лицу. Он подумал о том, что кто-то высмотрел его позицию и теперь выцеливает, ждет, когда он высунется.

Манухин даже засмеялся, подумав об этом. Высунуться-то ведь можно и в другом месте, а для того, чтобы бросать отсюда гранаты, высовываться не обязательно.

И тут что-то упало на бруствер, отскочило, больно ударило по раненой руке. Рядом, на дне окопа, лежала немецкая граната на длинной деревянной ручке. Он резко качнулся к ней, едва не упав от рывка, схватил, выбросил. Граната взорвалась почти на бруствере, осыпав Манухина снежно-земляным крошевом.

— А-а, зараза! — зло закричал он и снова стал кидать гранаты, стараясь попадать и левее, и правее, рассчитывая, что какая-нибудь достанет того, затаившегося вблизи, немца. Выкинул несколько штук, а когда наклонился за очередной, увидел в метре от себя другую немецкую гранату на деревянной ручке. Кинулся к ней, схватил и уж размахнулся, как толкнуло его лицом в мерзлую стенку окопа.

Очнулся Манухин от холода. Ноги сводило, все тело наполняло что-то болезненно-вибрирующее. Было сумрачно и тихо. Редкий снежок падал на искромсанный осколками рукав шинели, что был перед самыми его глазами, падал и не таял, отчего рукав казался серебристым, будто черный ворс седел на глазах. Из рукава высовывались пальцы, грязные, скрюченные. Он вспомнил гранату на длинной ручке, которую хотел выбросить, попробовал пошевелить пальцами. Пальцы остались неподвижны, как чужие. Но то, что они были на месте, обрадовало. «Главное, руку не оторвало, а остальное ничего, заживет», — спокойно подумал он. Подтянул ноги и, упираясь лбом в мерзлую стенку окопа, встал на колени. Руки висели, как плети, не слушались. Огляделся. Гранат в ящике оставалось еще много, но они уж не были оружием, потому что к оружию нужны еще руки. «Вот было бы такое оружие, чтобы одними зубами…» Подумал, что предохранительную чеку из гранаты он; пожалуй, как-нибудь вытащит. Нет, не возьмут его немцы, пускай сунутся. Ляжет на ящик с гранатами, а как подойдут…