Милош Крно - Лавина

Это произошло вчера утром. Он долго лежал там, потом полз в глубину леса, передвигался на четвереньках, страдая от голода, жажды и острой боли в ноге. Иногда ему казалось, что он слышит чью-то речь, и тогда он замирал без движения. Что, если это немцы или гардисты?

«Хоть бы кость оказалась не простреленной», — подумал он, напившись вдоволь.

Он вздрогнул, услышав шум: из-за сгнившего красноватого пня выбежала козуля. Он опустился на колени и хотел снять с плеча автомат, но козуля ушла, и он бессильно оперся о пень. Ему так хотелось чего-нибудь теплого! Но ведь стрелять он не может. Кто знает, нет ли в Стратеной немцев?

Что он за герой? Герои должны более стойко переносить страдания. А он набрасывается на воду, как хищник.

Достаточно нескольких глотков, чтобы он почувствовал себя счастливым. Нет, герой не вел бы себя так.

Что это он, собственно, выдумывает? Он и не хочет быть героем. Что он такого совершил? Сначала подполье, потом тюрьма, пропаганда среди солдат, статьи, стихи, радиопостановки. И в самом деле, ничего замечательного, ничего из ряда вон выходящего. И стрелять-то ему пришлось всего один раз, за что он едва не поплатился жизнью. Случайно выпутался, совершенно случайно. Нет, он не герой. Его судьба — всего лишь капля в море других судеб.

Ощущая тупую боль в области сердца, он прошептал:

— С восстанием покончено!

Слезы показались у него на глазах. Неужели все было напрасно? Вместе с последними сожженными землянками догорело его воодушевление, а в мутной воде Погорелки утонула его радость. Ему остается только одно: месть.

Он отправился дальше. До вечера он должен добраться до Стратеной. Она где-то здесь, близко. Он понаблюдает за деревней и, если окажется, что немцев там нет, войдет в нее. По крайней мере поест теплого супа и вареной говядины. А может, там найдется и питьевой мед. Кто это давал ему рецепт? Нет, память отказывает ему! Хорошо бы ему попить и горячего кофе или молока, такого, от которого еще идет пар.

Под рукой у него что-то хрустнуло: спичечная коробка. Он открыл ее и отбросил: пустая. Ему показалось, что размер ее меньше обычного, поэтому он еще раз поднял ее. Ну да, немецкие спички. Made in Germany. Так, значит, они прошли и здесь!

Вырубка, по которой он прошел мимо старых рудников, была покрыта трупами. «И здесь шел бой», — подумал он и с отвращением отвернулся от лица убитого, обезображенного лисьими зубами.

Последние три часа ползти было особенно тяжело. Два раза он впадал то ли в дремоту, то ли в обморок. Он добрался до леска над Стратеной, погруженной уже в вечерние сумерки, и долго прислушивался: ему показалось, что в деревне все спокойно.

Серые лохматые облака, рассеянные по ноябрьскому небу, таяли в густеющей темноте. Душан долго смотрел на небо, зубы его стучали. Вокруг него стояла тишина, но вдруг он услышал крики немцев и завывание мин.

Перед его глазами взвились ввысь языки пламени. Горели окрестные леса, с неба по деревьям хлестали огненные молнии. Гора раскололась и низверглась в пропасть. А наверху, высоко-высоко в небе, гудел самолет с двумя большими красными звездами на крыльях.

Вскоре перед самым носом Душана дорогу перешла козуля. Она легко и спокойно перебирала быстрыми ножками, и Душан удивился: почему все, что произошло, не испугало ее? Стоя на коленях, он тяжело дышал, борясь со сном. Ему казалось, что каждая ресница весит полкило — такими тяжелыми были его веки.

Он напряг слух. Нет, он не слышал стрельбы, и гроза не бушевала над его головой, и лес не был охвачен пламенем. Наверное, он потерял много крови, устал до смерти. Конечно же, у него горячка. Он лег на бок, положил голову на баранью шапку, еще мокрую от дождя, и крепко заснул.

Ему снилось, что немцы тащат его вниз в Капустниское, ведут на суд. Люди смотрят на него и шепчут: «Это из-за нас». А Душан горд, что может страдать за них. «Держитесь!» — кричит он им, а немцы сердито топают сапогами, замахиваются на него плетками, но под строгими взглядами людей руки их бессильно опускаются. Потом кто-то громко произносит его имя. Мариенка бежит к нему, бросается на шею и целует в губы.

Проснувшись, Душан обнаружил, что лежит в мягкой постели, среди полосатых голубых перин. Через окошко в комнатку с большой побеленной плитой заглядывало небо стального цвета. Он вытянул руки из-под перины: на них были чистые повязки. И нога его тоже перевязана. Он чувствовал себя разбитым и очень голодным.

Повернув голову, он увидел валяющиеся на полу соломенные тюфяки, одеяла, всюду была разбросана солома. На одном из стульев рядом с его кроватью стоял кувшинчик с молоком. У него потекли слюнки, и он едва не вскочил.