Иван Днестрянский - Раненый город

Подчеркивая, что говорить ему больше не о чем, Миша опускает голову и вновь принимается за еду. Высунувшаяся сбоку ручища мордатого Степы Горобца отламывает себе половину положенной перед Мишей колбасы. Раздается чавканье. Страшно хочется Горобцу за это нахамить, но стажем и возрастом я еще против него не вышел.

— А дальше что будет, как думаешь? — вновь спрашивает Мишу побледневший Вербинский.

В смысле что же дальше делать ему, Вербинскому, лично? Как выбрать безопасное место дальше отсиживаться — вот о чем он спросил. Он же полночи всех и себя убеждал, что все будет хорошо. Сверху-де все знают, и, если не приказывают, значит, мы нигде, кроме горотдела, не нужны. Он сам никуда не пойдет и другим не советует. И Миша это почувствовал. Можно не знать человека, но личную озабоченность с морды легко не спрячешь…

— То самое и будет! А вы сидите, ждите, пока начальники совещаются. Заодно, пока румыны переправятся, дождетесь! А потом вас будут украинские менты расспрашивать в Кучургане, совсем как вы тут за новостями топчетесь!

Делают вид, что Мишины слова их не касаются. Сжимаю кулаки. Стыдно и нелепо!

— Шли бы вы отсюда на х…, ребята, дайте поесть племяннику, — неожиданно невежливо предлагает коллегам Тятя.

Как всегда, даже когда ему хочется накричать, это получается у него не в меру спокойно, чуть ли не ласково. Но у большинства достает ума понять: хватит. Слушатели потихоньку ретируются из кабинета. Мы остаемся втроем. Я не участвую в разговоре, потому что не знаю людей, о которых спрашивает Тятя. «Не знаю, не видел, он с нами не отходил…» Сколько прежде таких ясных судеб потерялось в эту ночь…

Миша, улыбаясь, достает из кармана и отдает Тяте эргэдэшку.

— На! Впопыхах в кармане осталась! Если б перед заплывом нашел, выкинул бы к чертовой матери! Как течением подхватило, несколько минут думал: не выплыву! А как выбрался на берег, чувствую, мешает в одежде что-то, я себя ощупывать, и вот тебе на, лишний кирпич висел на шее! Держи, держи, если я из-за нее не потонул, она счастливая!

Вот и у Тяти есть граната. Это хорошо. Сегодня ночью сугубо мирный Тятя впервые пожалел, что не разжился чем-нибудь стреляющим или взрывоопасным. Зная, что у меня две гранаты, попросил себе одну. Само собой, я не мог отказать ему, хотя с оружием стало вдруг почти невмоготу расставаться. Свою гранату мне теперь не надо ему отдавать.

В коридоре снова движение. Слышатся шаги, хлопанье дверями, возгласы: «К начальнику, сбор!» Тятя кивает Мише — он пойдет с нами. Бросаю взгляд на часы. Уже без четверти десять. Подтягиваются отстающие. Зубин обводит собравшихся хмурым взглядом, останавливает глаза на Мише, но ни о чем его не спрашивает.

— В десять часов добровольцы, если такие есть, собираются во внутреннем дворе. Там формируется сводный отряд для отправки в Парканы. Для остальных — работа по распорядку. В общем, решайте каждый сам за себя. Все! По рабочим местам!

Работы по распорядку, понятно, сейчас никакой быть не может. Все сбиваются в кучки, кому с кем интересно. Я без долгих раздумий решил: мое место среди добровольцев. Поэтому держусь поближе к Мише, который не скрывает, что пойдет со сводным отрядом. То же надумал и Тятя, который не хочет отпускать его одного. Вдвоем они шепчутся, как устроить, чтобы Мише выдали в нашей оружейке автомат. Кроме Тятиного содействия, у Миши есть еще один козырь — знание обстановки в Бендерах и Парканах. Они уходят вниз.

Я не спешу спускаться. Успею. Внутренний двор виден из всех окон по этой стороне отдела. Лучше поболтаюсь еще рядом с коллегами, послушаю, что говорят. Может, кто еще с нами идти решит. Проходя по коридору, вижу две компании, собравшиеся одна у заместителя начальника отдела Мосиной, а вторая — у Вербинского. У Мосиной замечаю внушительную фигуру Приходько и направляюсь туда. Войдя, молча жду очереди обратиться, как полагается младшему по званию. Володя Приходько с какими-то материалами в руках, часть из них на столе перед Мосиной. Она, не глядя, что-то подписывает. По ее правильному и, несмотря на возраст, приятному лицу пролегли новые, некрасивые морщины. Глаза какие-то испуганные, широко открытые, но смотрит она не на кого-то конкретно, а на всех и мимо, переводя из стороны в сторону взгляд. У стоящего над ней Приходько на губах легкая улыбка, и в ней мне чудится презрение. Что же здесь происходит? Ну, с Владимиром понятно. Воспользовался ситуацией, чтобы без лишних вопросов отписать какие-то каверзные дела и материалы. Этот, при своей методичности и постоянном присутствии духа, нигде не растеряется. А нюансы мимики к чему?