Иван Днестрянский - Раненый город

В проход из фойе в зал просовывается белобрысое слободзейское рыльце и вещает:

— Тут у них танк, говорят, стоял!

— Что-о? Какой танк? — И тут до меня доходит. — Слушай, — не выдерживаю, — не повторяй за баранами! Где ты узрел, чтобы сюда въезжал танк?! А деревянный пол? Он бы его выдержал? Слепой, что ли, не видишь?

Продолжаю осмотр. Мули, чтобы скрытно вытащить из зрительного зала кресла и втянуть в него орудие, попотели изрядно. Кто-то хорошо их погонял. Очень может быть, что это друзья того убитого нами румынского офицера были. Часть кресел сложена у задней стены, пара скамей — вот они, в коридоре по направлению к служебному входу. Прохожу в него. Так и есть, остальные кресла и доски обшивки брошены за кинотеатром. А проход узкий. Значит, свой говномет перед установкой на позицию им тоже пришлось разбирать!

Витовт, Кацап и Звонцев перекликаются в фойе. Топочут там как слоны. Выходят на улицу. Зовут. Им уже надоело. Выхожу тоже. Вот так же мы стояли здесь полтора месяца назад с Сержем и Али-Пашой. А потом это место надолго стало одним из самых опасных. Настолько опасным, что на нем опыт последних недель пересиливает рефлексы двадцати четырех беззаботно прожитых лет. Подавляя в себе желание сбежать вправо и пойти за домами, следую за бесшабашными операми прямо по улице. Они ржут, а надо мной брызжут призрачные пулеметные очереди. Экскурсанты видят ржавый остов автобуса и подходят к нему. Мы с Витовтом не можем, не желаем туда подойти. Потеряв интерес, оперы продолжают путь, устремившись за ушедшим вперед Федей.

Неприятные ощущения быстро усиливаются. Находящаяся слева и давно пустая «шестерка» по-прежнему излучает угрозу. Не гляжу на нее, но силуэт этого дома, чувствуется кожей, почти физически. Там, рядом с ней, в бывших ничейных кварталах, сейчас работают российские саперы, производят разминирование. Гулко бухает взрыв. Тьфу! Хорошо, как раз об этом подумал, иначе дернулся бы, как полоумный! Семзенис спокойно объясняет происходящее подпрыгнувшему Звонцеву. Через минуту следует второй подрыв. Кацап из интереса решается было подняться еще на квартал по улице Кавриаго. Нет уж. Этого я им на всякий случай не позволю.

— Стойте!

— Чего?

— Назад, — жестким тоном говорю. — Забыли, как нас мало? Марш в гостиницу!

Федя с Витовтом беззвучно подчиняются.

Слишком резко сказал. Звонцев и слободзеец удивленно смотрят на этот неоправданный в вольной милиции наезд равного на равных. Впрочем, через секунду отношения забыты. Они находят стабилизатор от разорвавшейся мины. Море восторга!

На обратном пути собирались зайти к Антошке — проведать, узнать, в чем есть нужда, но со случайными попутчиками идти туда расхотелось. Вон, тащатся за нами, придурки. Вырывают друг у друга из лап свою сувенирную железяку.

Вернувшись, узнаем: упущение невелико. У Антошки успел побывать Тятя. Рассказывает, что все хорошо, дед и бабка бодрятся, даже выходили сегодня во двор гулять. Просят керосин для примуса и молочные продукты. Вот и ладно. Завтра и мы подоспеем. Общее оживление вызывает поданный к половине второго неплохой обед. В столовой все оказалось споро и хорошо организовано. Записные обжоры вроде Достоевского, Гуменяры и Кацапа блаженствуют. Щедрость угощения и наличие вкусной сметаны наводят на мысль, что о многом для малыша и стариков можно договориться прямо в столовой.

После обеда часть порядконаведенцев поднимается наверх и разваливается в комнатах на кроватях. Другая часть курит на улице внизу. В гостинице квартируем не мы одни. На скамейках при входе сидят бабки. Это пенсионерки-погорелицы, лишившиеся из-за войны крова и всего имущества. Они в двадцатый и тридцатый раз пересказывают свое горе и свою боль. Менты из тихой Каменки маются, выслушивая это, и, не рискуя сбежать, усиленно курят и сочувственно молчат. Минут через пятнадцать следует оповещение на сбор.

Через пень-колоду собираемся внизу, у автобусов. Появляется толстый, добродушный Бордюжа, назначенный начальником Бендерского ГОВД. Он раздает всем вкладыши в удостоверения: маленькие прямоугольные кусочки обычной бумаги с оттиском печати, его росписью и машинописной строкой, указывающей должность. Затем призывает к дисциплине, предупреждает о бдительности: в Кишиневе митингуют непримиримые, недовольные условиями прекращения вооруженного конфликта и разведением сторон. Не исключено, что группы экстремистов попытаются проникнуть в Бендеры. Затем Бордюжа представляет назначенных начальников отделов: следственного — капитана Камова и других. В заключение сообщает, что все рабочие вопросы улажены и мы едем в ГОП. Он надеется на наши спокойствие и разумность. Бордюжа садится в старые «Жигули» — не иначе, свои собственные на благо ПМР эксплуатирует. Ждет, пока все погрузятся в автобус, и едет вперед. Половина спецназовцев Сержа остается в гостинице, половина едет с нами. Достоевский, сидя рядом и рыгая от сытости, тычет меня в бок и успокаивает: