Генрих Гофман - Герои Таганрога

Сославшись на головную боль, Нонна ушла в другую комнату. Несмотря на вежливость и галантность Брандта, она боялась оставаться одна и ложилась спать вместе с матерью.

В эту ночь Нонна долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, вспоминая водянистые глаза Брандта, его бледную холодную руку и этот знакомый перстень с витиеватым старинным вензелем. Теперь она, не задумываясь, могла бы отравить Вилли Брандта.

Стоянов был в бешенстве. Опираясь на толстую палку, тяжело припадая на протез, он нервно расхаживал по кабинету. Он узнал, что его подчиненный — начальник паспортного стола городской полиции — выдал паспорт убежавшему из лагеря комиссару.

Стоянову только что пришлось выслушать упреки нового ортскоменданта капитана Штайнвакса и согласиться со смертным приговором трем сотрудникам паспортного стола. А теперь еще предстояло разобраться с этим побегом шестерых раненых военнопленных.

«Конечно, они не могли бежать без посторонней помощи. В городе явно действует большевистская организация. Кто-то пишет и расклеивает листовки», — задумался Стоянов.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул полицай с белой повязкой на рукаве.

— Привел, господин начальник, — доложил он.

— Давай его сюда.

Полицай скрылся за дверью и через мгновение втолкнул в кабинет невысокого худого мужчину в грязной, изодранной гимнастерке. Свалявшиеся защитного цвета галифе неплотно облегали худые икры, старые, стоптанные ботинки, перехлестнутые бечевкой, едва держались на ногах.

Стоянов прошел к письменному столу, опустился в кресло, вытянул деревянную ногу.

Несколько минут он изучающе рассматривал обросшее щетиной истомленное лицо военнопленного, потом спросил:

— Фамилия Смирнов?

— Так точно, Смирнов.

— Откуда родом?

— Из Смоленска я.

Стоянов улыбнулся:

— Так вот что, Смирнов, давай по-хорошему. Ты мне расскажешь, кто помог раненым убежать, а я выпущу тебя на свободу. Поедешь домой, устроишься на работу. Война для тебя уже кончилась. Небось, дома семья ждет?

— Конешно, ждет. У меня жена и детишков двое...

— Вот и договорились. Согласен?

— Чего ж не соглашаться, когда бы я знал... Я ить и не видел, как оне убегли...

— Как же так? Ты с ними в одной палате лежал?

— Что верно, то верно. В одной лежали... А только я спал, когда они уходили. Ночью это было...

— И чего дурачком прикидывается? Знает же, сука, — выругался стоявший у двери полицай.

Стоянов недружелюбно кольнул его взглядом и, сдерживая подступавшую ярость, спокойно продолжал задавать вопросы.

Арестованный молчал, потом, не выдержав, стукнул себя кулаком в грудь, выпалил скороговоркой:

— Да правду же я говорю, ей-богу, правду. Пошто вы мне не верите?

— Нет. Пока ты еще врешь. Но скоро заговоришь по-другому, — стиснув зубы, прошипел Стоянов. — А ну, выдай ему по первое число, — скомандовал он полицаю.

Арестованный не успел повернуться. Резкий удар в ухо сбил его с ног. Растянувшись на полу, он почувствовал, как полицай приподнял его и с силой ударил головой о стену. В глазах поплыли фиолетовые круги, неистовый звон заполнил уши. Через минуту Смирнов одурело сидел на полу, схватившись руками за голову, из-под волос на лоб выползла струйка крови.

— Ну, теперь вспомнил? — зло усмехнулся Стоянов.

Но, встретившись с ненавидящим, полным решимости взглядом пленного, начальник полиции выдвинул ящик стола, вытащил пистолет и положил его перед собой.

— Будешь говорить?

Смирнов молча мотнул головой.

— Поднимись, простудишься.

Арестованный оперся о стену, встал и, пошатываясь, шагнул к столу. Струйка крови залила глаз, по щеке скатилась к подбородку.

— Если не скажешь, прощайся с жизнью. Не видать тебе ни жены, ни деток.

Стоянов взял пистолет и, будто играючи, взвешивал его на ладони. «Зря только хвастался», — думал он.

Еще вчера начальник политического отдела Петров и следователь полиции Ковалев доложили, что единственный раненый военнопленный, оставшийся в палате, где лежали шесть беглецов, ничего не знает о них. Обругав и того и другого, Стоянов кричал, что они не умеют работать, слишком либеральничают с арестованными, и поклялся сам развязать язык этому Смирнову. И что же теперь? Начальник полиции представил себе ироническую улыбку Петрова, сочувственный взгляд следователя, и снова неудержимая ярость овладела им.

— Ну, последний раз спрашиваю. Будешь говорить? Даю минуту на размышление, — он поднял пистолет на уровень глаз, прицелился в грудь арестованного, начал считать: — Раз, два, три, четыре...