Всем хорошо было известно, что Левашов прибыл в дивизию из госпиталя. Он как-то легко вошел в состав офицеров штаба, заменив тяжело раненного подполковника Снегирева…
Кондратов вспомнил об этом, когда Левашов, сказав на прощанье: «Желаю успеха армейским следопытам, вышедшим на тропу войны», удалился в сторону переднего края.
Потом у землянки разведотдела Кондрашова остановил хрипловатый голос майора Окунева. Настоящая мужская дружба уже давно связывала их. Она началась на тяжелых дорогах поражений и неудач первых дней войны. Окунев, тогда старшина отдельного отряда войск НКВД особого назначения, встретился с младшим лейтенантом Кондрашовым в боях под Полоцком в августе сорок первого. Витебск и Орша, Полтава и Харьков, Барвенково и Изюм, Калач-на-Дону и Сталинград — бесконечные, запутанные дороги войны сблизили этих двух непохожих, с разными характерами людей.
— Здравствуйте, Сергей Валентинович. Вы, как главный врач, — вечерний обход совершаете.
— Наблюдение, товарищ майор, мать разведки. — А про себя решил: «Обход — так обход. Можно и так назвать. — И пошел туда, откуда обычно доносился еле слышимый перезвон гитары, словно кто-то лениво перебирал или настраивал струны. — Наверное, Ваня Щегольков уже собрал свою компанию…» Он искренне любил этого симпатичного парня.
Природа наделила Ивана Щеголькова, радиста-телефониста дивизионной разведки, белым, по-девичьи пухлощеким лицом с крапинками веснушек, вьющимися, огненно-рыжими волосами, капризно вздернутой верхней губой, большими глазами василькового цвета, налила силой его подвижное тело. Фигура же Щеголькова нередко служила предметом необидных шуток и подтруниваний со стороны друзей-разведчиков: маловат был ростом. Но это зубоскальство было доброжелательным. Юный разведчик отлично играл на гитаре, как бы целиком уходя в ее аккорды, и при этом напевал сочным, красиво поставленным голосом. Всегда, при удобном случае, а он мог быть на отдыхе, кто-нибудь из разведчиков, особенно сержант Румянцев, просил Щеголькова, подавая ему гитару:
— Сыграй, Ваня! Такое, чтоб душа таяла…
— Это можно, — пожимал плечами Щегольков. — Для лучших друзей что пожалеешь, елки точеные! — Повторяя излюбленную поговорку старшины разведвзвода Двуреченского, охотно соглашался он и брал аккорд. В последний раз Щегольков играл и пел малоизвестную тогда еще среди солдат песню о мальчишке-моряке, покидавшем под огнем врага дорогую ему Одессу:
Застывшие лиманы, притихшие каштаны,
Красавица Одесса под вражеским огнем,
С горячим пулеметом, на вахте неустанной,
Молоденький парнишка в бушлатике морском…
Гитара плакала в руках Щеголькова, а он, перебирая струны, чуть склонив голову набок, смотрел неподвижно в противоположный угол землянки и, казалось, был там, в Одессе, вместе с Мишкой-моряком, горячим пулеметом… Голос его был мягок и задушевен. И песня, и звонкий, зовущий стон гитары, сжатый теснотой землянки, вырываясь наружу, блуждали над траншеей, будоража и напоминая о прошедших боях… Звуки эти плескались над разделительной «ничейной» полосой, достигая немецкого оборонительного рубежа. Противник не стрелял. Набычившись, стыл в ожидании его передний край.
Но в этот час, пользуясь отдыхом вернувшихся из поиска товарищей и тишиной, изредка нарушаемой «дежурными» разрывами снарядов и мин, Ваня, читая книгу «Пылающий остров», красочно иллюстрированную, мысленно, как в полусне, вместе с друзьями-кубинцами пробирался по узкому, выложенному серым гранитом подземному ходу к заветной двери, замаскированной в стене.
Послышался громкий, протяжный гудок. Щегольков не сразу сообразил, что эти требовательные звуки издает полевой телефон, стоящий перед ним на столе.
— Я — «Куба»! Я — «Куба»… — Словно освобождаясь от липкого сна, заговорил он в микрофон.
— Какая еще Куба? Ты же «Пчелка»… Маленькая, жалящая пчелка! — звучал на другом конце провода насмешливый девичий голос. — Что с тобой, Щегольков? Случаем, не заболел? Шлю санинструктора… Прием…
— Да нет! Все в порядке! «Пчелка» слушает… — узнав голос связистки Маргариты Николаевой, поспешно ответил Щегольков.
— Передайте десятому! Десятому прибыть на «Гранит» в семнадцать ноль-ноль. Как поняли? Прием!
— «Фиалка»… Я — «Пчелка»… Десятому прибыть на «Гранит» в семнадцать ноль-ноль. Я — «Пчелка» — связь заканчиваю.
Щегольков посмотрел на часы: времени впереди было больше чем достаточно. Но поразмыслив, он все-таки решил разбудить лейтенанта Черемушкина и предупредить его о вызове в штаб дивизии.
Читать дальше