Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

– На этой самой койке, на которой ты сидишь, и примерно в это же время, когда все спали, твой муж перерезал горло моему капитану и тем самым еще больше усложнил себе жизнь.

Лейла инстинктивно порывалась было встать, однако сержант Малик эль-Хайдери с силой надавил ей на плечо, принуждая оставаться на месте.

– Я не давал тебе разрешения двигаться, – заметил он. – И тебе следует свыкнуться с мыслью о том, что в Адорасе до тех пор, пока не пришлют нового офицера, ты не можешь совершать никаких движений без моего разрешения.

Он пересек комнату, уселся в старое кресло-качалку, в котором покойный Калеб эль-Фаси просиживал часами, читая и раскачиваясь, и медленно оттолкнулся от пола, не сводя с девушки взгляда.

– Ты очень красивая, – сказал он, и в его голосе прозвучала хрипотца. – Самая красивая туарегская женщина, какую я когда-либо видел… Сколько же тебе лет?

– Не знаю. И я не из туарегов. Я акли.

– Акли? Дочь рабов! – воскликнул он. – Надо же! Этот туарег наверняка от тебя без ума, если взял в жены рабыню. Меня это не удивляет… Судя по всему, ты хороша в постели. Ты хороша в постели?

Ответа он не получил, да, можно сказать, и не ждал. Поискал сигарету в верхнем кармане рубашки, щелкнул зажигалкой, некогда принадлежавшей капитану, и не спеша закурил, наслаждаясь дымом и разглядывая девушку, которая в свою очередь смотрела на него с вызовом, гордо выпрямившись.

– Знаешь, сколько времени я уже не видел обнаженной женщины? – спросил он с горькой улыбкой. – Нет, ты не можешь этого знать, потому что даже я сам сейчас этого уже не помню. – Он кивком показал на старый календарь, висевший над кроватью. – Вот эта толстая шлюха, а ей, должно быть, уже лет сто, – это все, что у меня было, и я часами разглядывал ее, удовлетворяя себя и мечтая о том дне, когда повстречаю настоящую женщину. – Он вытащил грязный платок и вытер пот, который лился градом по его шее. – И вот ты здесь, как в моих мечтах, даже лучше и моложе, чем в моих мечтах… – Он помолчал, а затем спокойно, не повышая голоса, но твердо добавил: – Раздевайся.

Лейла не пошевелилась, словно не слышала, и только в глубине ее огромных черных глаз промелькнул страх, а пальцы слегка вцепились в грубую и грязную ткань тюфяка.

Малик эль-Хайдери выждал несколько секунд, докурил сигарету и осторожно положил окурок на пол под кресло, чтобы придавить его во время раскачивания. Потом поднял голову и взглянул на Лейлу в упор.

– Послушай! – сказал он. – Есть два способа решения подобных вопросов: по-хорошему или по-плохому. Лично я предпочитаю первый, поскольку он всегда увлекательнее для обоих. Ты идешь мне навстречу, и мы приятно проводим время. Я, со своей стороны, тоже иду тебе навстречу и делаю твое заключение более сносным. А если ты будешь упираться, я все равно добьюсь своего силой, и к тому же меня совсем не будет волновать, что с тобой будет потом… Или что может произойти с твоей семьей… – Он многозначительно улыбнулся. – Двое из сыновей твоего мужа просто красавчики… Смазливые подростки! Ты обратила внимание, как на них смотрят некоторые из моих парней? Они ведь тоже уже не один год томятся здесь, в заточении, и по меньшей мере восьмеро из них будут просто счастливы, если я закрою глаза и позволю им сегодня ночью, когда все уснут, заняться парнишками…

– Ты свинья.

– Не больше любого другого, кто провел столько времени, сколько я, в этой проклятой пустыне. – Он перестал раскачиваться и отклонился назад, глядя в окошко на высокие барханы, со всех сторон обступившие оазис. – Отсюда все выглядит по-другому… по мере того, как годы проходят, а ты теряешь надежду на то, что однажды тебе позволят вернуться… Когда понимаешь, что уже никто никогда не испытает к тебе интереса или сочувствия, перестаешь испытывать интерес или сочувствие к остальным. – Он вновь повернулся к ней. – Мне ничего не дадут. То, что я сам не возьму, никто мне не предложит, и уверяю тебя, что, как только ты попадешься другим на глаза, они тоже попытаются это сделать… Раздевайся! – повторил он. Теперь это был уже приказ.

Лейла колебалась.

Хотя она пыталась сопротивляться и все ее существо восставало против мысли о подчинении, девушка знала – еще когда впервые увидела старшего сержанта Малика эль-Хайдери, – что он способен на все. Даже позволить своим людям развлекаться с сыновьями ее мужа, которых тот ее приучил любить как своих собственных.

Наконец она очень медленно встала, скрестила руки, ухватилась за подол своего простенького платья и, сняв его через голову, кинула в угол. Ее упругое, молодое, темное тело с маленькими грудями и крепкими ягодицами полностью открылось его взору, и сержант Малик долго смотрел на него, не переставая раскачиваться, словно ему хотелось продлить это мгновение насколько возможно, мысленно получить удовольствие, оттягивая момент, когда он тоже разденется.