Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

Он взял бинокль, лежавший на сиденье, и навел на человека, постепенно превращающегося в крохотную точку. За ним, покачиваясь, следовал верблюд.

С чего это вдруг Гасель снова устремился вглубь кошмарной духовки, он знать не мог, но предчувствовал, почти шкурой ощущал, что за этим кроется какой-то подвох. Если туарег, у которого так мало воды, двигается и заставляет двигаться своего верблюда, значит, на то имеется какая-то веская причина.

У него зазвенело в ухе, и он вздрогнул.

– Уходим! – крикнул он. – Москиты!

Они вскочили в машины и, не успев еще тронуться с места, уже начали хлопать себя по рукам и лицу. Они двигались на полной скорости, которую позволяла пересеченная местность, стремясь отъехать как можно дальше от болотистого района. Затем разделились, отправившись каждый в свою сторону.

Лейтенант Разман приказал оставшимся с ним солдатам разбить лагерь, приготовить ужин и связался с сержантом Маликом эль-Хайдери, сообщив ему о своих действиях и передвижениях беглеца.

– Я тоже не знаю, что он задумал, лейтенант, – признался Малик. – Но мне хорошо известно, что этот тип весьма ловок. – Он помолчал. – Наверно, лучше всего отправиться за ним…

– Возможно, он как раз этого и добивается, – ответил лейтенант. – Вспомните-ка, что он славится своей меткостью. С верблюдом и винтовкой там, внутри, он будет хозяином положения. Подождем!

И они ждали всю ночь, радуясь яркости луны, держа оружие наготове и сосредоточив внимание на малейшем подозрительном движении.

Но ничего не случилось, и, когда солнце поднялось над горизонтом, они вернулись к краю солончака и разглядели там, почти в середине, лежащего верблюда и человека, преспокойно спящего в его тени.

Четыре бинокля, равноудаленные друг от друга, были направлены на него с четырех сторон горизонта в течение всего дня, однако ни всадник, ни животное не сделали ни одного движения, заметного на таком расстоянии.

Когда день снова начал клониться к вечеру, прежде чем москиты покинули свое убежище, лейтенант Разман дал общий вызов.

– Он не пошевелился, – обратил он внимание всех. – Что вы об этом думаете?

Сержант Малик вспомнил слова туарега: «Надо уподобиться камню, стараясь не делать ни одного движения, на которое расходуется вода… Даже ночью надо двигаться так же медленно, как хамелеон, – и тогда, если тебе удастся стать невосприимчивым к жаре и жажде, а главное, если удастся преодолеть панику и сохранить спокойствие, у тебя есть какая-то возможность выжить».

– Он экономит силы… – высказался он. – Этой ночью он сдвинется с места… Остается только узнать куда…

– Ему потребуется по меньшей мере четыре часа, чтобы добраться до берега себхи, – вмешался Ажамук. «И еще час, чтобы в темноте подняться наверх и достичь того места, где мы находимся», – мысленно прикинул он. – Нам следует вести наблюдение до полуночи. Если он прождет дольше, то потом у него не будет времени, чтобы как следует отдалиться, даже если он проскочит.

– Он не справится с верблюдом, – высказался Сауд из крайней южной точки. – Здесь тучи москитов. Кое-где пробивается вода, и если он подойдет ближе, то непременно увязнет.

У лейтенанта Размана сложилось мнение, что туарег предпочел бы быть проглоченным песками, нежели попасться живым, но он воздержался от комментариев. Ограничился указаниями.

– Четыре часа передышки, – сказал он, – но затем всем глядеть в оба…

Ночь оказалась такой же длинной и такой же напряженной. Луна по-прежнему ярко освещала равнину, и на рассвете у преследователей не оставалось сил бороться со сном и усталостью. Глаза покраснели от постоянного вглядывания в темноту, а нервы были напряжены до предела.

Когда они вновь приблизились к краю солончака, то увидели его – все в той же точке, в том же положении. Похоже, туарег так и не сделал ни одного движения.

Голос лейтенанта в микрофоне звучал нервно:

– Что вы об этом думаете?

– Что он спятил! – хмуро отозвался Малик. – У него уже не осталось воды… Как он протянет еще день в такой духовке?

Ни у кого не нашлось ответа. Даже им, находившимся за пределами котловины и располагавшим достаточным запасом воды в огромных бидонах, мысль о том, чтобы провести еще день под палящим солнцем, казалась невыносимой, и тем не менее туарег, судя по всему, был готов пролежать еще день без движения.

– Это самоубийство… – пробормотал про себя лейтенант. – Я никогда не думал, что туарег способен на самоубийство. Он же обрекает себя на вечное проклятие.