Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

– Но мы же не можем торчать здесь всю жизнь… – заметил солдат. – Воды осталось на три дня.

– Знаю… – согласился Разман. – Завтра, если все останется по-прежнему, я пошлю по одному человеку с каждой стороны. Я не собираюсь глупо рисковать.

Однако когда он остался один, то спросил себя, а не будет ли большим риском сидеть и выжидать, подыгрывая туарегу, будучи не в силах разгадать его намерения, поскольку лейтенант не допускал мысли, что тот решил умереть от жары и жажды, без боя. Насколько ему было известно, Гасель Сайях был одним из последних по-настоящему свободных туарегов, благородным имохаром, почти принцем среди представителей его расы. Он сумел побывать в «пустой земле» и вернуться, он также был способен противостоять армии, мстя за оскорбление. Как-то не укладывалось в сознании, чтобы такой человек вот так взял и умер, почувствовав себя загнанным в угол. Мысль о самоубийстве не посещает туарегов, точно так же как и мусульман, которые знают, что тому, кто посягает на свою жизнь, никогда не попасть в рай. Возможно, беглец, как и многие другие представители его народа, на самом деле не был ревностным приверженцем веры и сохранил немалую часть своих старых традиций. Но даже если это и так, лейтенант не представлял, чтобы тот пустил себе пулю в лоб, перерезал вены или отдал свое тело на расправу солнцу и жажде.

У него имелся план, в этом лейтенант был уверен. Хитроумный и в то же время простой, в котором важную роль играли детали окружающего мира. Но как бы лейтенант ни ломал голову, ему не удавалось его разгадать. Он чувствовал, что странник играет на их усталости и на убеждении в том, что ни один человек не может выдержать столько времени без воды в подобной духовке. Туарег играючи внушал ему уверенность – доводя ее чуть ли не до подсознания, – что они стерегут труп, в результате чего солдаты безотчетно ослабляли бдительность. Но он вот-вот уйдет от них, будто просочится сквозь пальцы, как бесплотный дух, и исчезнет, проглоченный необъятной пустыней.

Эти предположения имели под собой вескую почву, и лейтенант это ясно осознавал. Однако, убедив себя в том, что он не может ошибаться, военный вспоминал невыносимую жару, которую ему пришлось перенести, спустившись на солончак, подсчитывал, сколько воды требуется человеку, будь он хоть трижды туарегом, чтобы выжить в подобном месте, и понимал, что все его доводы рассыпаются в прах и нет никакой надежды на то, что беглец все еще жив.

– Он мертв… – твердил он, злясь на самого себя и на свое бессилие. – Этот сукин сын должен быть мертвым!

Однако Гасель Саяйх не был мертв.

Лежа неподвижно, так же неподвижно, как он пролежал четыре дня и почти четыре ночи, он наблюдал за тем, как солнце скрывается за горизонтом, предвещая скорое, почти без всякого перехода, наступление темноты, и понимал, что этой ночью ему наконец предстоит действовать.

Его ум словно очнулся от странной спячки, в которую он сознательным усилием погрузил его в надежде уподобиться неодушевленному существу: растению с мясистыми листьями, булыжнику эрга или крупинке соли среди миллионов крупинок себхи, – преодолев таким способом потребность пить, потеть и даже мочиться.

Это происходило так, будто поры его кожи закрылись, мочевой пузырь утратил сообщение с наружной средой, а кровь превратилась в вязкую массу, которая медленно циркулировала, получая импульсы от сердца, которое свело свои удары к минимуму.

Для этого ему пришлось перестать думать, вспоминать и воображать, потому что он знал, что тело и ум нерасторжимо связаны друг с другом. Стоило только вспомнить Лейлу, подумать о колодце чистой воды или представить, что он уже выбрался из этого ада, как сердце вдруг начинало биться быстрее, не давая ему возможности превратиться в человеко-камень.

Задуманное все-таки удалось, и теперь Гасель выходил из своего долгого транса, смотрел на закат и заставлял работать мозг, будя его, чтобы он, в свою очередь, привел в действие тело и каждый мускул вновь обрел свою силу и гибкость, которые ему понадобятся.

С наступлением темноты, когда Гасель обрел полную уверенность в том, что его уже никто не может увидеть, он начал двигаться: сначала одна рука, затем другая, наконец, ноги и голова. Чтобы выползти из укрытия и встать на ноги, ему пришлось опереться на тушу верблюда, и он почувствовал, что она уже начала испускать едкий и глубокий смрад.

Он отыскал гербу и вновь собрал в кулак всю свою невероятную силу воли, чтобы проглотить зеленоватую отвратительную жидкость, которая вытекала загустевшей массой, словно это была не вода, а яичный белок, смешанный с желчью. Затем отыскал кинжал, снял седло и со всего маху разрезал кожу на верблюжьем горбе, из которого извлек беловатый жир, холодное сало. Еще немного – и оно начнет портиться, однако он жевал его, осознавая, что только это может вернуть ему силы.