Векослав Калеб - Прелесть пыли

— Слушай, — произнес наконец Голый, — а что, если ты дашь мне свои штаны? У тебя, наверно, дома есть другие, да и исподники под этими.

— Что ты, брат. Подумай, что говоришь? Нет у меня дома других, и исподников нету. Так-то. Война третий год идет, а сколько нас грабили, палили. Знаешь, что я два раза дом поднимал после итальянцев?

Голый замолк. Выспрашивать крестьянина об окрестных селах не хотелось: боялся довериться, попасть в беду и в то же время не мог и не верить. Сидя на пне, он совсем скорчился, подобрал под себя ноги, пытаясь согреться. Мальчик качался. Вот-вот упадет. Но оба знали, что должны выдержать хотя бы до ночи, а там — будь что будет.

Крестьянин заговорил словно сам с собой.

— Только свернул с дороги — соседа навестить, глядь, вы идете. Да, стоит отойти от дома, и голова долой. В какую-нибудь ловушку да попадешь!

— Лютая буря бушует над землей. Птице негде опуститься, не найти ей мирной ветки.

— Уж это точно.

— Мы тоже тишины не несем.

— Жизнь все время на волоске.

Голый пронзил его взглядом. Разъярился.

— Народ борется и в нашей стране, и во всем мире с тиранией. Скажи, как иначе вытащить страну из крови?

— Не знаю я.

— А я знаю. И народ знает. Народ возьмет власть в свои руки. И во имя будущего мы должны все вынести.

Голый хотел, чтоб крестьянин унес в село определенную идею, но ему не хватило воздуха. Он с трудом перевел дыхание. Потом неожиданно спросил:

— А картошка у вас есть?

— Картошка? — удивился крестьянин. — Есть.

— Есть?

— Не бог весть сколько. Схоронили люди в ямах.

Нелегко уберечь ее в такое время, войска все подбирают.

— Картошка! — сказал Голый. — Хорошая штука. И возни никакой. Если нельзя по-другому, можно просто отварить, или испечь, или поджарить, если есть на чем. Царское блюдо! У нас она растет на каждом шагу. У меня на нее глаз наметанный. Я б у нас ее тут же отыскал, прямо в поле.

— Я б угостил вас и чем получше. Есть у меня и ветчинка. Нашел бы и брынзы, и молока, и муки.

— И мясо есть?

— Можно бы телка зарезать. Для вас бы нашлось.

— Ладно. Не надо. Иди домой. Ступай.

— Ну, будьте здоровы! — сказал крестьянин и пустился вниз по склону, только пятки засверкали.

— Пойдем и мы, пока совсем не стемнело, — сказал Голый мальчику.

Мальчик с усилием встал и пошел за товарищем, опираясь на винтовку.

Метров через сто лес начал редеть, и они снова вышли на голое каменистое плато. Голый заторопился, хотелось поскорее добраться до небольшого лесочка на холме, где они могли бы заночевать в каком-нибудь овражке, заросшем кустарником.

— Ночь не холодная, — сказал он.

— Да, — отозвался мальчик.

— Могло быть гораздо хуже, а так — чем не курорт! Гуляй в свое удовольствие.

Целый час они шли молча. Надвигалась полная темнота; Голый сошел с тропинки и стал карабкаться вверх, прокладывая путь в зарослях кустов. Не сделав и ста шагов, он неожиданно сел.

— Будет на сегодня. Главное, чтоб с дороги не увидели. Здесь заночуем.

Мальчик опустился рядом.

— Теперь у нас есть время поразмыслить. Можем спросить себя, каким это образом ноги наши идут и идут по камням, через заросли, среди врагов и друзей, и мы то убегаем, то нападаем, то попадаем в объятия.

Мальчик растянулся на земле.

— Спать ляжем без ужина, чтоб завтра голова была ясной. — И Голый стал укладываться, предвкушая сладостный отдых. Земля под кустами была устлана прелью, сухими листьями, сквозь которые пробивалась молодая трава.

— Чем плохая постель? И вообще нам во всех отношениях повезло! Мог пойти дождь, ударить мороз, задуть сильный ветер, могли выть волки.

Мальчик молчал. Совсем рядом, готовясь ко сну, тихо допевали свои последние песни птицы, обрадованные теплым вечером. Где-то далеко протрещал выстрел, и опять все смолкло. Точно войне не было места в густых сумерках. Это напомнило Голому, что они не одни, что окрестные просторы отнюдь не райские кущи, что населяет их множество людей с разными характерами, причудами и судьбами.

Мальчик сразу тяжело захрапел, потом начал бредить.

Вначале Голый думал, что тоже заснет, забудет о горестях товарища, потому что и сам страшно устал. К тому же его пронимала дрожь, хотя южный ветер ласково обвевал вершину горы. Ему хотелось зажать уши и предоставить времени все решить за него. Но он отчетливо понимал, что товарищ болен. Мальчик раскинул руки, тяжело дышал, стонал, бредил. Голый подсел к нему, нащупал пульс, потрогал лоб. Встревожился. Пульс бился так часто, что его невозможно было сосчитать, лоб горел сухим огнем.