Я вам, как отцу родному, расскажу обо всем.
Началось с пустяка. Поскандалил на берегу, попал в комендатуру… Ну я могу понять мою знакомую, которая узнала об этом и перестала дружить со мной, но друзьям говорить на высоких тонах!.. А они напустились на комсомольском собрании, будто нет у меня уж никаких достоинств. Я, конечно, провинился, не спорю, но зачем же так? И еще бы после этого не пошла моя служба «через пень колоду», как выразился один «дружок».
А теперь, в береговой части, думаете, лучше отношение ко мне? Списанный подводник… Зазнайка… Бузотер… Без души служит… Вот и растут взыскания. Не верю, что когда-нибудь выпутаюсь из них. И никто тут не верит.
А товарищи? Им бы позубоскалить над чужим горем — и только. Чего вон надо от меня Улькину? Наглаживал бы молча свой клеш, так нет, еще бубнит по моему адресу:
Как вспомнишь,
Так сердце трепещет
И обратно струится слеза…
Правда, теперь могу слушать и не слышать, а было время, когда готов был за такие насмешки в ухо дать…
Товарищ капитан 3 ранга, дорогой Иван Герасимович! Возьмите меня к себе на подводную лодку, а? Вы в силах это сделать — вы ж заместитель командира. Я без жалости променяю «самое синее в мире Черное море мое» на ваше суровое Заполярье. И верьте мне: докажу, какой я на самом деле! Не подумайте, что я ищу добренького начальника. Нет. Да таких матросы и не любят, не уважают. Пускай будет строгий, суровый, но чтоб строгость была с понятием.
Я вроде вашего Малышева — просто «трудный матрос», как тут обо мне говорят. Знаю, вы поймете меня. Не однажды пытался я кое с кем делиться своими переживаниями, думал найти поддержку. Слушали, казалось, вникали, а потом тоже начинали нравоучения читать.
Написал вот вам, а сам не знаю, должен был это делать или нет. Да! Адрес ваш я узнал в редакции. Запросил — и мне сообщили. Желаю вам всего хорошего. Буду очень ждать ответ.
Матрос Герман Забегаев.
* * *
Долго молчал я после вашего письма, товарищ капитан 3 ранга. Но это к лучшему. Если б сразу стал писать, все испортил бы. Не зря говорят — время лечит.
Письмо ваше меня просто оглушило и, признаюсь, обидело. Сгоряча чуть не порвал его. Только погодя, не раз и не два обдумав все, понял, что вы разговариваете со мной, как строгий отец. Своего я смутно помню, но я понимаю — он не дал бы мне спуску.
Приходится признать: в вашем письме много горькой правды. То, что я написал всякой всячины про товарищей и про девушку, — это по дурости. Но вот как я накликал на себя все «беды», вы угадали. Да, не умею я управлять собой, не умею подчиняться командирам, часто и глупо огрызаюсь. Дурной характер…
Вы говорите: если возвращаться, то, конечно, надо на свою лодку, а не к вам. Ну а для этого я, выходит, должен стать другим уже здесь, в береговой части. Но как?
Пишете, что никогда не пожелаете мне быть похожим на прежнего Афанасия Малышева. Он, видать, совершил какой-то безобразный поступок, раз командир готов был передать дело военному прокурору. Представляю: вам нелегко было поверить в исправление оступившегося матроса, заглянуть в его душу и не ошибиться, что он раскаялся искренне. Конечно, и у него началось все с малого, с «пустяка». А вы действовали как хирург — взяли на себя всю ответственность за трудную операцию. Сами всем сердцем поверили в подчиненного и убедили командира в том, что Малышев может исправиться. Пошли к старшему начальнику. Убедили его, и он согласился оставить матроса на корабле… И когда я глубже вник во все, мне вдвойне радостно стало за Афанасия Малышева. Надо же — старшина 2-й статьи и уже боцман подводной лодки! Выкарабкался парень. Верно сказано: нет безнадежно «трудных», неисправимых людей.
А какой же я, по-вашему? Неужели так и не смогу стать человеком? Поверьте, товарищ капитан 3 ранга, трудно сейчас взбираться обратно на ту горку, с которой когда-то по глупости своей скатился.
Взяли меня из полуэкипажа в эту часть шофером. Но ведь я пока не шофер. Хожу на пост в кочегарку. Недавно вдобавок ко всем несчастьям пропали мои права водителя. Обронил, что ли, где — не знаю. Просил командира написать в наш город, откуда я призывался, запросить дубликат. Мне не верят, сомневаются, уж не сам ли уничтожил, так как знают, что шел сюда не по охоте…
Хнычу и хнычу без конца. Хватит!
Значит, мой крымский адрес тронул вас? Вы здесь воевали, были ранены… Тянет, наверно, заглянуть сюда. Хорошо бы встретиться с вами, побеседовать лично.
Читать дальше