Анатолий Марченко - Звездочеты

П р е д с е д а т е л ь (к Димитрову): Я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду.

Д и м и т р о в: Господин Геринг ведет здесь национал-социалистическую пропаганду! (Затем, обращаясь к Герингу.) Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это?..

Г е р и н г: Я вам скажу, что известно германскому народу. Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы позволить вам себя допрашивать, как судье, и бросать мне упреки! Вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить.

П р е д с е д а т е л ь: Димитров, я вам уже сказал, что вы не должны вести здесь коммунистическую пропаганду. Поэтому пусть вас не удивляет, что господин свидетель так негодует! Я строжайшим образом запрещаю вам вести такую пропаганду. Вы должны задавать лишь вопросы, относящиеся к делу.

Д и м и т р о в: Я очень доволен ответом господина премьер-министра.

П р е д с е д а т е л ь: Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет. Я лишаю вас слова.

Д и м и т р о в: У меня есть еще вопрос, относящийся к делу.

П р е д с е д а т е л ь (еще резче): Я лишаю вас слова!

Г е р и н г (кричит): Вон, подлец!

П р е д с е д а т е л ь (обращаясь к полицейским): Выведите его!

Д и м и т р о в (которого полицейские выводят из зала): Вы, наверное, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?

Г е р и н г (кричит вслед Димитрову): Смотрите берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда! Подлец!»

— Ты читаешь мне пьесу? — прервал чтение Гельмут.

— Нет, это жизнь. Это дословная стенограмма Лейпцигского процесса.

— Стенограмма? Я верю тебе. И все же, согласись: таких, как Димитров, — один на всю Европу. Такие рождаются раз в столетие. А ты хочешь, чтобы каждый немец был таким. Димитров отрекся от всего, кроме революции. Но разве каждый немец отречется, как он? Отречется от своего домика и своего сада, от своей лавчонки или своего завода? Отречется от своей семьи и своих детей? В сущности, что такое Германия? Человеческий муравейник, как и другие страны. Нами движет страсть к наживе, к индивидуализму. Если я независим от других, я оторван и отделен от них, насколько пожелаю. Человек в массе теряет самого себя. Мы суетимся, ищем, перегрызаем друг другу глотки. И гибнем. Лессинг сказал: «История — это придание смысла бессмысленности». Мир — царство бессмысленности, и пусть он останется таким! Нам не переделать его — ни тебе, ни мне. Это нам не под силу. Только надорвешься. А кому нужен человек с грыжей?

— Как ты не прав, Гельмут. Да, одна капля — просто капля. Вспыхнет солнце — и нет ее. Одно дуновение ветра — и она исчезла. А та же самая капля в океане? О, в этом случае она сама становится океаном! В одиночку ты пигмей. Ты не изведаешь счастья — ни рукопожатия истинного друга, ни искреннего девичьего поцелуя, — ничего, кроме проклятья. Ты перестанешь быть человеком. Отвергая других, ты отвергаешь себя.

— Ты просто пугаешь меня, Эрих! Только слабые ищут опору, но и опора их не спасает. Сильные сильны независимостью. Я нахожу радость в самом себе. Все, кто вокруг меня, живут одной ненасытной жаждой — подавить мою свободу, мою волю, подчинить ее своим целям, и не ради меня, а ради самих себя.

«Я никогда не слышала от него ничего подобного!» — с ужасом подумала Эмма.

— У Ленина есть прекрасные слова: раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам.

— Последнее — это, видимо, по моему адресу? — глухо осведомился Гельмут.

— Подумай об этом. А пока послушай:

«Д и м и т р о в: Дикари и варвары в Болгарии — это только фашисты. Но я спрашиваю вас, господин председатель: в какой стране фашисты не варвары и не дикари?

П р е д с е д а т е л ь: Вы ведь не намекаете на политические отношения в Германии?

Д и м и т р о в (с иронической улыбкой): Конечно нет, господин председатель…»

И дальше он цитирует Гете: