Анатолий Марченко - Звездочеты

— Опомнись, Рита, — Зимоглядов почувствовал в ее словах какой-то скрытый смысл, и чувство страха охватило его. — Лучше испепели ненавистью, но, ради бога, не произноси таких слов…

— Прошло много лет, — будто не слыша его, все тем же размеренным, негромким и почти равнодушным тоном продолжала она. — Много весен прошумело, зимних вьюг. Все уходит в прошлое. Одно не уходит — память. Память!

— Как это верно! Как прекрасно ты сказала! — растроганно воскликнул Зимоглядов, радуясь, что ее слова принимают иное, не столь неприятное для него направление.

— Я знала одного человека, — в голосе Маргариты Сергеевны впервые проступило волнение. — Любила его. — Она остановилась, будто вслушиваясь в давно забытое слово. — Любила. И вдруг поняла, что он совсем не тот, каким он мне казался, совсем другой.

— Ты… обо мне? — осторожно спросил Зимоглядов.

Маргарита Сергеевна долго не отвечала. Казалось, она больше не заговорит никогда. Потом медленно подняла голову, и он едва выдержал взгляд ее встревоженных, живущих надеждой глаз. Они, эти глаза, безмолвно вопрошали его, и Зимоглядов ссутулился, поник, как в ожидании удара хлыста. Он тоже не отводил от нее своих глаз, и это было похоже на пытку. Маргарита Сергеевна надеялась, что он заговорит сам, начнет оправдываться, опровергать, разуверять ее. Но он молчал, и она поняла, что все ее самые хрупкие, похожие на веру в чудо, надежды несбыточны.

Она снова опустила голову и снова, как бы наедине с собой, как бы уверив себя, что Зимоглядов не только не стоит рядом с ней, но что его вовсе нет в этой комнате, повторила отрешенно и горько:

— Да, изменников не прощают…

— Рита… — протестующе начал он.

— Скажи, — не дав ему продолжать, спросила Маргарита Сергеевна, и он, еще не услышав вопроса, понял, что сейчас, именно сейчас произойдет самое страшное и непоправимое. — Скажи, ты служил у Колчака?

Зимоглядов не вздрогнул, не побледнел — он уже успел в эти мгновенья подготовить себя к такому вопросу. Ему хотелось, чтобы она взглянула сейчас в его лицо и удостоверилась, что оно не изменилось и не выдает его внутреннего волнения и страха лишь потому, что он не волнуется и не боится.

— Да, я служил у Колчака, — спокойно, словно речь шла о самых обыденных вещах, ответил Зимоглядов и тут же, не давая ей изумиться, выразить гнев, поспешно добавил: — Это так же точно, как точно и то, что я перешел на сторону красных и до последнего дня гражданской войны не снимал красноармейской шинели. И только ли я один, Рита? Из бывших русских офицеров вышли многие нынешние советские полководцы. Так в чем же ты меня хочешь обвинить? В твоем вопросе столько ненависти, будто перед тобой не любящий тебя всю жизнь человек, а самый заклятый враг.

— Мы прожили с тобой столько лет, и ты ни разу не говорил мне, что служил в колчаковской армии.

— Да, не говорил, но ради тебя самой. Не говорил из-за любви к тебе, из страха потерять. Боялся омрачить наше счастье. На службе, в анкетах, я этого не скрывал. Время, в которое мы живем, беспощадно. Поверь, я ничем не запятнал себя, не убивал, не вешал, не пытал…

— Документы из архива говорят совсем другое, — она произнесла эти слова прерывисто, хрипло. — Совсем другое.

— Какие документы? Какой архив? Ты фантазируешь! Можно подумать, что ты не в своем уме!

— Нет, я в своем уме. — Она сумела взять себя в руки, и голос ее непривычно зазвенел: — К несчастью, в своем уме. И документы здесь, со мной. — Она дотронулась рукой до верхнего ящика письменного стола. — Копии, заверенные копии. Оставшись одна, я искала спасения в работе. Решила писать диссертацию. Иначе погибла бы. Взяла тему о гражданской войне, то самое время, когда мы встретились… Нет-нет, не думай, что я специально искала эти бумаги, факты, которые обличают тебя. И если бы они совершенно случайно не встретились мне, я была бы счастлива. Но — не судьба. Они встретились, они сами нашли меня. И погасили свет в моих глазах…

— Какие документы? Какие факты? — почти шепотом повторял одни и те же вопросы Зимоглядов.

— Самые обыкновенные документы. После расстрела Колчака был захвачен архив его контрразведки. И в нем — дело номер ноль четыреста семьдесят три. Ноль четыреста семьдесят три… — Она помолчала. — Тебе ничего не напоминает это число?

— Ты бредишь! — Зимоглядов в полной растерянности, натыкаясь на стулья, заметался по тесной комнате.

— Дело номер ноль четыреста семьдесят три, — упрямо продолжала Маргарита Сергеевна. — В нем — протоколы допросов арестованных большевиков. И в конце каждого протокола стоит подпись. Твоя подпись, Зимоглядов, я так хорошо ее знаю…