Анатолий Марченко - Звездочеты

Ярослава вспомнила о письме, подписанном группой известных советских летчиков, которые называли Линдберга прихвостнем и лакеем германских фашистов.

— И все же говорят, что у русских сильная авиация, — подзадорила Альфреда Ярослава. — О них писали как о мастерах беспосадочных перелетов.

— Ха! — взвился Альфред. — Беспосадочные перелеты! Сильная авиация! Да если бы вы могли сопоставить тактико-технические данные тех самолетов, которые я испытываю, с русскими тупорылыми тихоходами, то пришли бы в совершеннейший восторг!

«Ну, кажется, сейчас начнется самое интересное», — обрадовалась Ярослава.

Но радость ее оказалась преждевременной. Альфред вдруг оборвал фразу на полуслове и, уставившись на Ярославу, поводил поднятым вверх указательным пальцем перед ее носом.

— Ни в коем случае! Никаких сопоставлений. Это строго секретно…

— Довольно о делах, — капризно протянула Эмма. — Лучше о любви.

— Но я же еще не все рассказал о себе, — настырно продолжал Альфред. — Я люблю рассказывать о себе. Я тоже готовлюсь к прыжку на Россию. О нет, дело не в самолетах — тут все идет успешно. Я готовлюсь в личном плане. Не поверите: читаю большевистскую газету «Правда», изучаю «Краткий курс истории ВКП(б)», клянусь честью. С одной лишь целью — лучше знать врага. Я имею на этот счет специальное разрешение, так что ты, милочка, — ущипнул он за руку Эмму, — с этими сведениями не торопись в гестапо.

— Альфред… — укоризненно пропела Эмма.

— Знаю, знаю. Все знаю. Гестапо хорошо платит. Однако считай, дорогая, что мои слова — не более чем шутка. Стоит ли омрачать наши отношения, ведь они столь лучезарны. Да еще в момент, когда Германии нужны сила и радость? Слышали новость? — Альфред не очень-то заботился о последовательности в изложении своих мыслей, то и дело перескакивал с одной темы на другую. — Геринг объявил всеобщий поход за сбор металлолома. Металл — фундамент войны. Фюрер лично сдал на склад металлолома свой бронзовый бюст. Особенно замечательно, что бюст был подарен фюреру Герингом ко дню рождения. Кроме того, фюрер объявил, что сдает на переплавку медные ворота своей новой канцелярии. Не правда ли, это великолепно! Вот что значит — ничего для себя, все для фатерланда.

— Браво! — восторженно захлопала пухлыми ладошками Эмма. — Мудрость нашего фюрера безгранична!

Особой страстью Альфреда было распространяться насчет сущности расовой теории. Стоило Ярославе задеть этот вопрос, как Альфред разразился целой тирадой.

— Среди живых существ род человеческий представлен не менее различными расами, чем, например, род собак породами. Что толку от хаотического скрещивания собак? Такие помеси не могут пользоваться хорошей репутацией. Тем более это относится к людям. Ни отдельные личности со смешанной кровью, ни народы нечистой расы не создали чего-либо заметного, выдающегося, вошедшего в историю человечества. Недоносок тот, кто всерьез верит, будто просвещением можно поднять зулуса до уровня профессора.

Ярослава, вслушиваясь в его горячечный бред, с трудом убеждала себя, что все это может говорить человек. Но еще более поражало ее то, что Альфред, этот прожженный нацист, оказывается, считает возможным позволить себе насмешки над теми порядками, которые он с такой радостью восхваляет. Неожиданно прервав свои сентенции, он мог рассказать такой анекдот, за который гестапо не погладило бы по головке.

— Хотите узнать, как мы умеем выступать с опровержениями? — со смаком начинал он, предвкушая тот эффект, который произведет. — Так вот. Когда одного немца обвинили в том, что он в качестве гамака использует бюстгальтер своей жены, он, нисколько не смущаясь, воскликнул: «Ложь! Это она использует мой гамак в качестве бюстгальтера!»

И первым принялся хохотать так заразительно, что Эмма и Ярослава рассмеялись не столько от анекдота, сколько от гомерического хохота Альфреда.

— Эмми, — с трудом уняв хохот, обхватил ее за талию Альфред. — Что касается тебя, то ты, несомненно, могла бы использовать гамак для той же цели.

— Все мужчины хвалят мой бюст, — самодовольно ответила Эмма.

Альфред, не обращая внимания на Ярославу, с тихим ржаньем принялся по-шутовски обмеривать пальцами грудь Эммы, но тут в дверь постучали. Эмма, явно недовольная тем, что им помешали продолжать игру, подскочила к двери.

— Чего тебе? — рявкнула она. — Убирайся вон!

— Кто это? — насупился Альфред, подходя к ней. Он был ревнив и, видимо, решил удостовериться, не его ли соперник явился к Эмме в неурочный час.