Анатолий Марченко - Звездочеты

— Тихонько только, — поднялся с крыльца Зимоглядов. — И не вздумай жену будить. На веранде посидим, там я до утра и прикорну, благо уж скоро рассветать начнет.

— Куда торопиться? Живи у нас, сколько хочешь, — все больше проникаясь безотчетной жалостью к отчиму, шептал Петя, пропуская его впереди себя.

Они на цыпочках прошли на террасу. Под тяжелой поступью Зимоглядова зло заскрипел пол. Катя повернулась на другой бок, шумно вздохнула, коротко, на звонко хихикнула, видно приснилось что-то веселое, и затихла. Петя задернул шторы, включил свет, поставил на раздвижной столик закуски, в изобилии оставшиеся после гостей, долго искал, натыкаясь на пустые бутылки, чего бы выпить. Потом смекнул, что Катя припрятывает бутылочку на кухне — не из жадности, а чтобы гости не перебрали, да и мужу утром было бы чем опохмелиться.

Он не ошибся — нераспечатанная поллитровка смирнехонько стояла в потайном шкафчике за плитой.

— Отменная у тебя хозяюшка, — глотая слюну так, что судорожно скакнул вверх выпирающий почти на уровень подбородка кадык, — сказал Зимоглядов, и по его глазам, черной молнией сверкнувшим из-под широких мохнатых бровей, Петя понял, что он очень голоден. — Вот ты говоришь, Петяня, — продолжал Зимоглядов, — «живи у нас». В другое время я, может, и отверг бы твой добрый, благородный жест, но сейчас, одинокий, измученный скитаниями, с искренней признательностью готов принять эту незаслуженную, — нет-нет, не переубеждай меня! — незаслуженную милость. Конечно, если жена согласится, если тебе не помешаю…

— Она согласится, отчего же не согласится, она тоже добрая и приветливая, — горячо заверил Петя. — И мне ты нисколько не помешаешь. Да мы и с дачи скоро съезжаем, а здесь и зимой жить можно.

— Вот и хорошо, — умиротворенно сказал Зимоглядов. — Бывает же так: то человека напасти, как голодные волки, на куски рвут, а то вдруг — не ждешь, не ведаешь — сквозь тучи солнышко лучами плеснет, обласкает. — Своей рюмкой он притронулся к рюмке, поднятой Петей, и умиленно прислушался к тихому мелодичному звону. — Вот ты говоришь, что не помешаю тебе. Знаю, чувствую, что это доброта твоя говорит, справедливость, умение прощать говорит. Вот и выпьем за то, Петяня, чтобы ты всегда был такой, какой есть.

— Спасибо, — прочувственно поблагодарил Петя.

Они выпили. Зимоглядов закусывал неторопливо, сосредоточенно, смиряя желание жадно наброситься на еду.

— Кем же ты сейчас работаешь, Петя? — осторожно спросил Зимоглядов.

— Я? В редакции работаю, в газете, — торопливо, словно его подгоняли с ответом и могли не поверить в искренность, оказал Петя.

— Следовательно, журналист? Это хорошо, благородно. Печать — это, Петя, душа народа, совесть его. Да, умчалось детство, я ведь тебя мальчиком помню, а теперь ты вон какой вымахал. Помнится, дружок у тебя был, Шуркой звали, фамилию запамятовал. Небось тоже большим человеком стал? Он все тебя с чердака прыгать заставлял, а ты с непривычки, известное дело, боялся, так он, можно сказать, силком столкнул. Упрямый, такой, настырный…

— Шурка Сизоненко? — подсказал Петя, краснея: он больше всего боялся напоминаний о тех минутах, в которые проявлял нерешительность или боязнь. — Полярником Шурка стал, уехал на зимовку. Покорять Арктику.

— Да ты не изводи себя, не тревожь, в детстве же это происходило, а я, пень старый, возьми да и развороши. — Зимоглядов положил Пете на плечо тяжелую горячую руку. — Значит, говоришь, в Арктику. Покорять… Его и тогда было видать по полету. Покорять… Слово-то какое изобрели. Не терплю такие слова, чрезмерно барабанные они, оглушают. Чувство, искреннее чувство, оно негромкое, его, бывает, стыдятся на весь свет произнести, его шепотом высказывают. А то придумаем слово и тешимся, как дети петушком леденцовым. Ты меня, Петяня, не осуждай, я еще выпью. — Зимоглядов отставил маленькую рюмку, налил водки в граненый стакан. — Сам понимаешь, для моих габаритов твоя рюмка — что росинка на лопухе, — извиняющимся тоном пробасил Зимоглядов и, перед тем как выпить, пропел, изображая дьякона: — Господи, не пьянствуем, а лечимся, не чайными ложками а чайными стаканами! Прости, господи, грехи мои! — Он опрокинул водку в рот, в мощном горле громко забулькало. — Я вот тут хоть и издали, а твоих гостей успел разглядеть. Умеешь ты, Петяня, хорошими людьми себя окружить, сами они к тебе идут. Да и как не идти, уж кому как не мне твою натуру знать. — Он подцепил вилкой голову жареного карпа. — Эх, сколько таких вот карпов я разводил! Я же рыбоводом работал, Петя, интереснейшая страница в моей жизни, я тебе все как-нибудь расскажу, для тебя, журналиста, это чистая находка. А этот друг твой, Максимом, кажется, знать, он тоже с тобой работает или на другом поприще?