Анатолий Марченко - Звездочеты

Легостаев снова приостановился, ему не хватало воздуха.

— Понимаешь, Максимушка, такое состояние, точно я сам был всегда, как сейчас вот, — равнодушный, усталый, жалкий, и Ирины будто бы вовсе и не было, и ни единого дня мы не прожили вместе, и этот портрет я списал с какой-то случайно повстречавшейся женщины. Как же тут в ужас не прийти, не отчаяться, как жить, делая вид, что ничего особенного, собственно говоря, не произошло!

— Вот уж не думал, — с трудом разжал губы Максим. — Не думал, что и вы…

Он не договорил, закашлялся и протянул худую, костлявую руку к стакану. Водка в нем колыхнулась, Максим с неприязнью посмотрел в нее, но, преодолев отвращение, залпом выпил.

— А знаете, — неожиданно твердо, упрямо произнес Максим, словно боялся, что Легостаев не поверит в убедительность его слов. — Знаете, и моя беда, и ваша, — что все это по сравнению с той, что на страну обрушилась? — Он помолчал, нахмурив резко очерченные морщины на лбу, вспоминая что-то важное и необходимое именно сейчас. — Деревушка одна подмосковная мне во веки веков запомнится. Название неласковое такое, горькое. Вылетело из головы. Так эта самая деревушка пять раз из рук в руки переходила. Немцы ее захватят, а мы отобьем. А потом уж, как в последний раз отбили, старичок откуда-то из погребка вынырнул, тулупчик рваный, сам кожа да кости, ветерком свалит, а глаза ликующие, молодые. Бежит к нам навстречу и кричит: «Немец нашенской деревней подавился!» Да, вспомнил, вспомнил: деревня Мачехино. Представьте себе, именно Мачехино, и немец действительно этой деревней подавился, дальше ни на шаг не продвинулся. А сколько полегло наших за эту деревеньку! Вот вам и Мачехино! Интересно, дело было зимой, а мне потом, после боя, скошенный луг на берегу реки снился. Посадил я на копну какую-то вовсе не знакомую мне девушку, хохотала она, ох как хохотала… А я все пытался Ярославу признать в ней, да так и не признал…

Снова зазвонил телефон. Легостаев схватил трубку. Звонил Бочаров.

— Сегодня слушай радио, — радостным голосом сказал он. — Не выключай. Будет передано важное сообщение Совинформбюро.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Легостаев.

— Случилось нечто историческое, — ответил Бочаров, и по тому, что он, как ни старался, не мог оставаться невозмутимым и сдержанным, Легостаев понял, что происшедшее может относиться лишь к числу радостных, желанных событий. — Могу сказать только одно слово: Сталинград!

Бочаров произнес это слово с таким откровенно счастливым выражением, что Легостаев все понял.

— Спасибо! — растроганно отозвался Легостаев. Он совсем было поверил, что Бочаров забыл о нем, так долго не было от него звонка. — Все самые добрые вести узнаю от вас.

— Есть и не очень приятные, — охладил его Бочаров. — Тебе имя Глеб ни о чем не говорит?

— Говорит! — оживленно откликнулся Легостаев. — Месяц назад был у меня, полевую сумку принес.

— Сумку?

— Да, от Семена.

— Жив Семен?

— Глеб сказал, что погиб. В первом бою…

— Учти, что Глеб этот арестован. И, как показывают факты, не напрасно. Не сочти за назойливость, если на днях приглашу тебя. Надо разобраться, помоги.

— Чем могу, буду рад.

— Тогда до встречи.

Положив трубку, Легостаев поспешил в гостиную. Максим встретил его стоя, опершись о спинку стула. Легостаев облапил его, и они, прижавшись друг к другу небритыми колючими щеками, долго стояли молча.

— За Сталинград! — предложил Легостаев.

Они чокнулись, но Легостаев не успел выпить, его снова позвал телефон.

— Это какое-то нашествие, — уже сердито пробурчал он. — Что за отвратительная штука — телефон!

Взяв трубку, Легостаев услышал удивительно знакомый и в то же время совсем чужой голос. Какая-то женщина что-то взволнованно торопилась ему сказать, а что — понять было невозможно. Казалось, она говорила с другой планеты. В трубке что-то свистело и трещало.

— Кто говорит? — предчувствие того, что он услышит что-то необычное, охватило Легостаева. — Я ничего не пойму! Перезвоните, пожалуйста!

Он опустил трубку на рычаг и тут же сам испугался того, что сделал. Вдруг эта женщина больше не позвонит ему!

Телефон долго молчал, настолько долго, что, казалось, уже никогда не зазвонит, и все же Легостаев не отошел от письменного стола. Он просиял, когда по комнате снова разлилась резкая, нетерпеливая трель.

— Афанасий? — отчетливо услышал Легостаев и едва не выронил трубку: Ирина! — Теперь ты слышишь?