Анатолий Марченко - Звездочеты

— Нормально, — по привычке ответил Макухин, понимая всю нелепость и фальшь такого ответа. — Взял домой срочную работу, в редакции ни черта не напишешь.

Он заведомо врал Бочарову, боясь, что тот, узнав о его болезни, решит пощадить и скроет полученное им известие.

— Это верно, там не напишешь, — согласился Бочаров. — У вас там все бегом да бегом. — Он помолчал немного. — А я по твоему вопросу.

Макухин съежился, точно ожидая удара, и изо всех сил прижал трубку к уху, опасаясь, что не услышит того, что должен сейчас сообщить Бочаров.

— Ответ на запрос пришел, — осторожно, неуверенно, все еще колеблясь, говорить или не говорить, начал Бочаров. — Ким твой действительно в плену.

— Так… — Макухин почувствовал, что к сердцу прикоснулись чем-то нестерпимо горячим. — Так… Говори…

— Пока все, Федор. А что в плену — точно.

— А как он там, как? — вырвалось у Макухина, хотя он и понимал, что никто сейчас не сможет ответить на этот вопрос.

— Будем верить, что нормально. — Бочаров вдруг услышал в трубке хриплое дыхание Макухина и взволнованно, просяще добавил: — А ты держись, Федор, понимаешь, надо держаться!

Трубка выпала из ставших вмиг ватными пальцев Макухина.

— Федор, ты слышишь? Что случилось, Федор? — спрашивал Бочаров, не получая ответа. — Я сейчас приеду к тебе, слышишь?

Когда Бочаров приехал на квартиру Макухина, заплаканная Ольга Афанасьевна, глотая слезы, сказала, что мужа только что увезли на «скорой» в больницу с подозрением на инфаркт.

Устроив Ярославу в своей квартире под присмотром старшины Мачнева, Семен поспешил на заставу. Здесь он сразу же прошел в свой кабинет, плотно прикрыл дверь и, связавшись с отрядом, доложил о происшествии Смородинову. Тот сказал, что пришлет на заставу машину с офицером, что за женщиной, перешедшей границу, вплоть до особого распоряжения нужно смотреть в оба, а ночные наряды по возможности усилить. Говорил, как всегда, флегматично и вроде бы даже незаинтересованно, но Семен знал, что, чем больше он волнуется, тем усерднее старается изобразить полнейшее спокойствие.

Едва Семен закончил разговор со Смородиновым, как позвонил сосед слева, старший лейтенант Улыбышев.

— У тебя вроде стреляли, — хмуро осведомился он, и Семен отчетливо представил себе его вечно чем-то рассерженное лицо, противоречащее фамилии. — Ты в курсе?

— В курсе, — лаконично ответил Семен. — Немцы стреляли.

— С чего бы это?

— А кто их знает? Развлекаются.

— Я серьезно. На фланг тревожную группу выслал.

— Ну, это не повредит, — одобрил Семен. — У тебя-то что нового? Или, как говорят англичане, лучшая новость — отсутствие всяких новостей?

— Все по-старому, — не принял шутку Улыбышев. — Война еще не объявлена, а мы уже воюем. Нарушитель косяком прет. А тут еще гость.

— Кто?

— Корреспондент из Минска. Приехал репортаж писать. О буднях пограничной заставы.

— Считай, что тебе крупно повезло, — усмехнулся Семен. — На полном скаку ворвешься в историю. Да и корреспондент у тебя тоже везучий. Денька этак на два подзадержится — пороху понюхает. Досыта.

— Любитель ты разыгрывать, — буркнул Улыбышев. — А мне каково?

— А ты любитель великомучеником прикидываться, — отбрил его Семен. — Хотя твоя застава по сравнению с моей — курорт.

— Могу поменяться, — всерьез обиделся Улыбышев. — Хоть сейчас.

— После войны поменяемся.

— Чего ты заладил? — вскинулся Улыбышев. — А то, чего доброго, накаркаешь.

— Мне что, — попробовал пошутить Семен. — Я парень холостой, неженатый, а у тебя красотка — одна такая на всю западную границу, от моря до моря.

— Болтун ты, Легостаев, — беззлобно сказал Улыбышев, явно довольный комплиментом. — Неисправимый любитель почесать язык.

— А язык, товарищ Улыбышев, на то и дан человеку господом богом.

— Закончим, — на правах старшего по званию прервал его Улыбышев. — Сейчас не время, сам понимаешь. Что нового будет — извести. А то, пока тебе не позвонишь, ты безмолвствуешь.

— Теперь держись, буду звонить через каждые полчаса, — пообещал Семен.

На том и закончили. Позже, вспоминая эту ночь, Семен с грустью думал, что больше ему не пришлось говорить с Улыбышевым. В первые же минуты войны связь оборвалась, а сам Улыбышев был убит: его сразило осколком снаряда еще на крыльце заставы…

Семен прошел в казарму. Там стояла полутьма: фитиль керосиновой лампы был прикручен, стекло закоптилось. Почти все койки пустовали — наряды еще не вернулись с границы. Лишь в углу кто-то сладко, протяжно храпел, будто вознамерился втянуть в легкие весь воздух.