Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

— Какой-то запредельный мир, — проговорил он с нежностью.

Повернувшись к Керби, он спросил, как у него дела, и вместо ответа Керби отстегнул от руки фиксатор и продемонстрировал бесполезно болтающуюся кисть.

— Когда мы поедим, я свои шрамы покажу, — сказал он.

Козларич повернулся к Джошуа Уолду:

— Как они с тобой поступили? В конце концов ампутировали половину?

— Да, сэр, — сказал Уолд.

— Так что ты теперь маленько косолапишь?

— Да, сэр.

Он повернулся к Фрадере:

— На руках не пробовал ходить?

— Много раз, — ответил Фрадера. — Пару раз даже до сортира на руках пытался.

— Да что ты! — удивился Козларич.

— Не лучший способ, — сказал Фрадера.

— Пожалуй, не лучший, — засмеялся Козларич.

— Занятно бывает видеть, когда парень после ампутации делает отжимания, — сказал Луни.

— Да, отжался — и все тело в воздухе, — сказал Фрадера. — Легче тем, кому отрезали выше колена.

— У меня не выходит, — сказал Миксон.

— Потренируйся — и выйдет, — заверил его Фрадера. — Ты давно здесь?

— С сентября, — ответил Миксон.

— С сентября. Ну, это мало. Сможешь, сможешь, не переживай, — сказал Фрадера.

Хотя все эти солдаты жили теперь в АМЦБ, они видели друг друга не так уж часто, а все вместе, как сегодня, и подавно не собирались. Реабилитация по большей части была личным занятием, и сейчас, разговаривая, делясь новостями и сопоставляя повреждения, ни один не проявлял ни малейшей злобы или горечи. Но поодиночке они порой вели себя иначе. В палате у Этчли, к примеру, имелась специальная баночка, куда он складывал осколки, всё новые и новые, пластиковые и медные, которые извлекал из своего тела сам. Врачам, похоже, не было дела до всех инородных частичек, по-прежнему находившихся в нем, поэтому он частенько входил в ванную, где было светлее всего, с ножом и пинцетом, и резал, ковырял, вытаскивал. До сих пор в его правой руке и правой ноге сидело множество осколков, а последний он вынул из левой кисти — это был кусочек меди, застрявший в перепонке между двумя пальцами.

— Когда втянешься, не больно, — утверждал он, но, если бы даже и было больно, он бы все равно этим занимался.

— Я потому их вытаскиваю, что не хочу никакую иракскую дрянь в себе носить, — сказал он, и этим его настроением объясняется также, почему он ходил в рубашках с короткими рукавами, хотя его правая рука была страшно обезображена шрамами: — Я хочу, чтобы люди видели, во что обходится война.

А вот что он думал о самой войне:

— Вранье. Эта война — вранье от начала до конца.

А вот почему он вставлял искусственный глаз с перекрестием прицела вместо зрачка:

— Потому что я не хочу делать вид, что у меня два глаза.

В столовой, однако, этой желчности в нем не чувствовалось. Очень серьезно Этчли стал рассказывать Козларичу, что всего у него четыре искусственных глаза: два похожих на обычные, один светящийся в темноте и тот, который сейчас вставлен. Он поднял руку. Вытащил глаз. И протянул его Козларичу. Все сидящие за столом засмеялись.

— Вставь, вставь его обратно! — потребовал Козларич, тоже смеясь, и теперь он решил произнести короткую речь. Эта его речь была похожа на другие, над которыми солдаты, говоря о нем между собой, иногда посмеивались. Но не в этот раз. В этот раз они впитывали каждое слово. — Парни, то, что вы сделали, не пропадет впустую. Об этом я позабочусь, моя единственная цель в жизни — драться и победить. Но для каждого из вас сейчас единственная задача — улучшить свое здоровье, — сказал он. — Словом, я в вашей команде и всегда в ней буду. Мы одна семья. Вы дрались за меня; я буду драться за вас всю оставшуюся жизнь. Хорошо? Договорились?

Они кивнули.

— Кто-нибудь был бы не прочь в воскресенье опять туда со мной рвануть? — спросил он.

Уолд поднял руку.

Миксон, у которого обе ноги были отрезаны выше колена, тоже поднял.

— Я бы вернулся. Совершенно серьезно. Вернулся бы, — сказал он.

Козларич встал и поблагодарил всех по очереди.

— Все идет хорошо, — сказал он, обойдя вокруг стола, а потом, выполняя обещание, отошел в сторонку с сержантом Эмори и его женой Марией, чтобы рассказать им все, что он знал о событиях того дня в Камалии после выстрела снайпера, рассказать настолько подробно, насколько им захочется услышать.

— Значит, ты и другие парни были на крыше… — начал он.

— …Не знаю, будет ли вам лучше теперь, когда вы услышали, — сказал он, закончив рассказ.

Мария Эмори, плача, покачала головой.