Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

— Мы не будем защищать его дом. Жилыми домами мы не занимаемся, — сказал Козларич.

Новый звонок: на сей раз сигнал от полковника Касима, который сообщил, что большинство его подчиненных из батальона 1-4-1 Национальной полиции, насчитывавшего 550 человек, бросают оружие, скидывают форму и дезертируют. Он тоже нуждался в помощи.

— Если 1-4-1 намерен сдаваться, нет смысла идти и спасать их шкуру, — решил Козларич.

Новый звонок: опять Тимими.

— Мистер Тимими просил вас поблагодарить, — сказал Козларичу переводчик.

— За что?

— За то, что вы позволили ДжаМ сжечь его дом.

Новый звонок от Касима: на здание местного совета, где находится его кабинет, надвигается толпа, и ему страшно.

— Он говорит, они уже почти у забора, они его убьют.

— Нет. Не убьют. Передай ему, пусть обороняется, — сказал Козларич. После этого связался по радио с Рикки Тейлором, командиром первой роты, и приказал отправить людей к зданию совета на выручку его, Козларича, закадычному другу, который устроил ему праздник по случаю дня рождения. Пока взвод тейлоровских солдат с боем пробивался к Касиму, Козларич сделал новое предсказание: — Весь этот долбаный город завтра полыхнет.

Но по-прежнему полыхали только шиитские районы Багдада. Утро 28 марта принесло очередные пожары и взрывы, и солдаты, которые провели здесь четыреста дней с лишним, приходили во все большее замешательство. Что они должны были думать о происходящем? Как они могли его объяснить, свести к чему-то понятному? На чем они могли основываться? На цифрах? Они показывали, что боевики активнее, чем когда-либо. Все колонны сейчас подвергались нападениям. Опять как в июне, но с удвоенной силой. Может быть, попытаться понять ситуацию на конкретных примерах? Если так, то вот один из примеров: только что сообщили, что боевики похитили иракского представителя, который постоянно выступал по поводу «большой волны», приятного человека, часто появлявшегося на пресс-конференциях вместе с американскими официальными лицами и говорившего, как здорово идут дела. Его телохранителей убили, его дом сожгли, а его самого, вероятно, спрятали где-то в Федалии среди мусорных куч и стад буйволов.

Федалия: как была говнюшником, так всегда им и будет, и теперь туда послали взвод солдат выручать представителя «большой волны». Камалия: говнюшник, где солдаты приложили больше всего стараний и где сейчас насилие бушевало сильнее всего. Машталь, Аль-Амин, Муаламин: говнюшник, говнюшник и говнюшник, теперь к тому же ставшие ареной войны, места, где улицы так опустели и жизнь так попряталась, что в какие-то промежутки времени самым поразительным во всем этом казалась тишина. Это была тишина медленно гнущегося стекла. Это было такое же затишье, как на крыше в Камалии перед тем, как сержанту Эмори выстрелили в голову. Это было такое же безмолвие, как тогда, на плацу в заснеженном Канзасе, перед тем как прогремели бодрые возгласы солдат. Это была тишина, которая вот-вот будет нарушена, подобная тишине перед тем, как Джошуа Ривз сказал: «О господи», или перед тем, как Данкан Крукстон сказал: «Я люблю жену», и ее раз за разом нарушали взрывы, все до единого нацеленные на Козларича и его солдат, маневрировавших под небом, где к высоким белым облакам поднимались другие, черные.

Почти все теперь были вне базы, подвергались обстрелам, уклонялись от гранат, находили СВУ и СФЗ, и каким-то образом пока никто из них не пострадал. Козларич был в колонне, ехавшей к Касиму, у которого из 550 полицейских оставалась половина (пока!). Тем временем другой батальон Национальной полиции, отвечавший за некоторые участки ЗО батальона Козларича, по донесениям, дезертировал почти весь, включая командира, чьи последние слова, брошенные в суматохе перед бегством, были о том, что люди из ДжаМ окружили его дом, его семья внутри, поэтому ему надо идти — извините, но семья прежде всего. Касим, однако, держался, его страх прошел, отвага вернулась, и колонна Козларича медленно двигалась к нему. Обнаружили СФЗ, подорвали. Получили донесение, что еще один СФЗ спрятан где-то в «лежачем полицейском», и вот он впереди, «лежачий полицейский». Из-за угла, со стороны Камалии, кренясь, выехал автофургон с привязанным поверх крыши гробом. Дальше — женщина с троими детьми, идут по улице, незащищенные, обливаясь слезами. Еще один «лежачий полицейский». Еще одна семья — отец, мать, двое детей, лица грязные, одежда грязная — сгрудилась у грязной стены на грязной улице, и не эту ли семью имел в виду Козларич, когда говорил в Форт-Райли о том, что он считал бы успехом? «Конечный итог, я считаю, конечный итог в Ираке должен быть таким: чтобы иракские дети могли идти на футбольное поле и играть там в мяч без опаски. Чтобы родители спокойно, ничего не боясь, отпускали детишек играть. Как у нас в Америке, — сказал он, а потом спросил: — Возможно это или нет?»