Иван Толмачев - В степях донских

В бинокль мы отчетливо видели, как казаки шли в стаде, ведя своих коней под уздцы. Другая группа всадников, переправившись через узкую речушку, уже накапливалась в ближнем леске для броска.

— Что же делать? — беспокоился Харченко. — Бить по стаду нельзя. Погибнет столько скота. Не стрелять — значит, дать белоказакам возможность осуществить свою затею.

Отдав приказ кавалеристам приготовиться к бою и выйти поближе к лесу, я спросил Николая Васильевича:

— А что, если попробовать ударить шрапнелью?

— Давай, пробуй.

И вот Солдатов, подвинув к бугорку орудия, сам припал к панораме. Наводчик Морозов костит на чем свет стоит белоказаков:

— Как же так, пойти на такую подлость. Тоже мне вояки, за коровьими хвостами прячутся!

Выстрел — и над пыльной тучей, поднятой стадом, вырастает облако дыма — разрыв. Звук его хлестнул оглушающе по прибрежным кустам, воде, оврагам, и стадо остановилось как вкопанное. Второй разрыв заставил коров повернуть назад, после третьего они бросились вскачь к реке. Казаки пытались задержать стадо, хлестали животных нещадно плетками, хватали за рога, но от этого коровы стали еще неугомоннее. Вот они шарахнулись врассыпную, оставив на поле казаков. Тут-то и настала пора работать пулеметным тачанкам. Тройка добрых коней вынесла расчет Маруси Семикозовой прямо на заметавшихся по полю кавалеристов, на миг мелькнула в туче пыли ее белая косынка (опять-таки в белой!), и пулеметные очереди поглотили все звуки.

Прижатые к реке, к лесу, белоказаки метались, словно в западне, ища выхода. Те, что скопились в лесу — примерно человек двести всадников, — бросились на нашу пехоту, но кавгруппа перерезала им путь.

В топоте, пыли, криках я заметил офицера, показавшегося знакомым. Пришпорил дончака, бросился за ним и, когда мой конь сократил расстояние, опознал окончательно — это был сотник Калмыков, сын местного богатея.

Привстав в стременах, рывком бросаю стальное жало клинка на втянутую в плечи голову сотника и вижу, как конь, всхрапнув дико, рванулся в сторону, унося в поле застрявшее в стремени безжизненное тело.

Крики красногвардейцев выводят меня из минутного оцепенения — кавалерия белоказаков с тыла! Машу шашкой, показываю, как надо повернуть коней навстречу новой опасности, и бойцы устремляются на противника.

В такт стремительному бегу коня покачивается тело, ветер свистит в ушах, занемевшая рука сжимает до боли клинок. Глаза слезятся, вижу только, как навстречу обвалом несется черный клубок тел. Привычным, наметанным взглядом выбираю одного из них — это мой, с ним суждено разделить судьбу: он или я! В какую-то долго секунды замечаю: смелый кавалерист приподнимается в седле, выносит далеко вперед сжатую в кулак руку — шашки не видно. Перед моими глазами еще стоит искаженное страхом, перекошенное болью лицо Калмыкова, и кажется, что скачущий на меня конник тот же сотник.

Осталось какие-нибудь десять — двадцать шагов до рубки, когда лошадь моего противника мгновенно встала, подняв облако пыли, а сам он как-то нелепо замахал руками и закричал:

— Ва-а-а-нька-а-а! Стой! Стой! Што ж ты не бачишь, куда тебя нечистая сила несет?! Ва-а-а-нюш-ш-ка-а-а!

Удивительно знакомый, родной голос, и рука сама опускается вниз. Вижу смеющееся, со слезами на грязных щеках лицо брата Прокофия. Целует, обнимает, тянет с коня, а вокруг уже орут что есть мочи: «Наши! Наши!»

Ну и встреча! Чуть не порубились родные братья. До чего ж сатанеет человек в бою!

Оставив станицу Ново-Донецкую, белоказаки стали отходить на Милютинскую. Наш отряд расположился в хуторе Петровском. И чуть стихло, пустились с Прокофием в родной Лукичев — до него рукой подать.

Вечером в отцовской хате после столь долгой разлуки снова собрались двенадцать братьев: Иван, Петр, Прокофий, Семен, Максим, Георгий, Леон, Филипп, Назар, Василий, Иван-старший, Петр-старший. Смех, шутки, оживленный говор. Оглядела мать задумчиво каждого, и слезы невольно побежали из глаз: столько сыновей вырастила, а тут война. Что их ждет завтра?

Стал отец успокаивать мать и сам не сдержался — прослезился. А через полчаса хата уже не вмещала гостей. Шли со всего хутора: протискивались вперед, к столу, опрокидывали в рот чарку, расспрашивали о родных и близких, нещадно дымили самосадом.

Пришел гармонист, тряхнул лихо роскошным чубом, растянул цветастые меха двухрядки. Зазвенели стекла в окнах, задрожали стены старой избы, бросились в пляс братья Леон с Георгием. Хуторяне поддержали, и пошла-поехала то разудалая барыня, то гопачок, то краковяк — с гиком, залихватским свистом, припевками.