Иван Толмачев - В степях донских

Горьким оказалось похмелье анархистов, когда они, пьяные, вернулись на вокзал! Поняв наш замысел, схватились за оружие, но поздно. Со всех сторон — с крыши вокзала, со станционных построек и водонапорной башни — смотрели на них тупые рыла пулеметов. Пришлось сдаться. Тогда им любезно предоставили шесть вагонов и приказали в пять минут очистить станцию. Приказ, конечно, выполнили с поразительной быстротой.

Так же красногвардейцы поступали и с другими бандами анархистов.

В 18 километрах от Каменской, в живописнейшей низине, раскинувшейся у основания Донецкого кряжа, лежит одна из старейших казачьих станиц — Гундоровская. Прямые, словно отбитые по шнуру, улицы, добротные, утопающие в дремучей зелени садов белые курени, а в центре — просторный майдан с вымахавшей выше тополей церковью. Если подняться по круто бегущей к самому Северному Донцу дороге на вершину каменистого кряжа, открывается взору удивительная картина. Там, налево, туманятся вечным дымком сизые терриконы Изваринских рудников, выжженная летним зноем полынная степь. А направо, насколько окинет глаз, видна уходящая в синеву извилистая пойма реки, разбросанные по обоим берегам казачьи станицы и хутора.

Зажиточные хлеборобы жили тут сытно, в довольстве, и кулаков насчитывалось больше, чем в какой-либо другой станице на Дону. Ежегодно Гундоровская провожала на царскую службу полк отборнейших казаков, преимущественно из числа богатеев, и служили они верой и правдой, за что не раз удостаивались высочайшей похвалы. К службе гундоровцы относились с особой хваткой; по натуре, кулацкому воспитанию слыли лютыми, самолюбивыми и кичливыми. Уж если начальство посылало их на усмирение бунта или наведение порядка в какой-нибудь промышленный район, плохо приходилось рабочим: ни сердце, ни рука казака не знали пощады. Из Гундоровской вышло много офицеров и георгиевских кавалеров.

После Великой Октябрьской социалистической революции и установления Советской власти на Дону станица притихла, затаилась в ожидании новых событий. В числе первых стала она готовиться к мятежу. Готовилась тихо, коварно, твердо, основательно.

Мы знали, что из себя представляла Гундоровская: верные люди сообщали о тайно зреющем заговоре, но установившаяся там тишина усыпила многих советских партийных и военных работников.

Задержка двух подвод с оружием, предназначенным для гундоровцев, факты антисоветское агитации еще раз напомнили о подготовке восстания в станице. Думали направить туда для выяснения обстановки и несения гарнизонной службы красногвардейский отряд. Но член окр исполком а Алешин — делегат от Гундоровской — горячо убеждал командование:

— Подобная мера обострит обстановку. Надо поговорить с казаками по душам. Сам поеду и уговорю не восставать против Советской власти. Их сбивают с толку офицеры.

Члены окрисполкома поддержали это предложение. Для разговоров «по душам» послали комиссию. С Алешиным поехал член окрисполкома Черноморов — делегат от станицы Митякинской. В Гундоровской они собрали сход на площади. Первое же слово «товарищи», обращенное к казакам, вызвало злобные выкрики:

— Станишний хряк тебе товарищ!

— Ишь, товарищ объявился... Проваливай отселева!

Делегаты пытались пересилить шум, но площадь угрожающе ревела: «Долой!»

Кто-то из офицеров крикнул:

— Бей большевиков! Разгоняй Советы!

Крик подхватили сотни глоток, и вот уже озверевшая толпа угрожающе наваливается на трибуну. Алешин и Черноморов сброшены на землю. Их место заняли офицеры. Кто-то ударил в церковный колокол. Над кипящей площадью поплыл тревожный гул набата. И все, кто стояли тут, бросились по улицам, выхватывая на ходу из плетней колья, отыскивая припрятанные винтовки, шашки, наганы. Гундоровская восстала.

В ночь на 17 апреля Каменский красногвардейский батальон уже шагал ускоренным маршем на станицу. Штаб приказал немедленно восстановить там порядок, выловить и наказать виновных. С рассветом подошли к хутору Малая Каменка. Все тихо, мирно, кажется, и нет под боком мятежной станицы.

В хуторе узнали: мятежникам пришла ночью подмога. Казаки Луганской и Митякинской станиц тоже восстали и, организовав вооруженную банду в 300–400 человек, направили ее в Гундоровскую. Дело осложнялось, но мы решили продолжать свой путь. К станице подошли днем, когда уже солнце поднялось ввысь над горизонтом и заметно припекало. Остановились на высотке, окопались, стали вести наблюдение. Отсюда станица, словно на ладони: видно, как копошится она муравейником, как скачут во все концы верховые. Но в наших цепях царит какое-то сонное спокойствие: бойцы улеглись в тени и, потягивая цигарки, судачат кто о чем, некоторые разулись, подняв на штык для просушки портянки. Впереди, опоясывая станицу, протянулись окопы гундоровцев. Обе стороны, лежа или сложив рупором ладони, лениво передразнивали друг друга: