Борис Саченко - Великий лес

«А сделаешь — тоже отвечай!»

«Как это?»

«А так… Немцев прогонят. И что я скажу, чем оправдываться стану?.. Что пнем по сове, что совою об пень… Куда ни кинь — всё клин…»

Не знал, не представлял себе Апанас, что ему делать, как вести себя, чтоб и немцев в гнев не ввести и не служить им, чистым, незапятнанным перед людьми оставаться. И опять, как и прежде бывало, жалел Апанас, что не может вернуть довоенной своей жизни, что порушилось все безвозвратно.

«Анонимка та… А потом война… Закружилось, завертелось… И чем дальше, тем все хуже и хуже… И где выход, где спасения искать?..»

… Шел Апанас и не видел, куда ноги его несут, куда он идет…

Цыгане знали, что говорили: в лесной сторожке под Дубровицей действительно кто-то жил. Едва Василь Кулага приблизился к поляне, его окликнули:

— Стой! Ни с места!

Василь остановился.

— Кто такой? Куда идешь? — вел допрос незнакомый мужчина, не выходя из-за толстенного, с грубой корой дуба и держа Василя на прицеле.

— Я из Великого Леса. Председатель колхоза.

— Куда идешь?

— В сторожку.

— Чего?

— Мне сказали, там живут. А я ищу человека…

— Какого такого человека?

— Ивана Дорошку, нашего председателя сельсовета.

Незнакомый помолчал, потом отделился от дуба, приказал:

— Идите вперед, я за вами.

Василь пошел к сторожке. Шел, не отставая ни на шаг, вслед за ним и незнакомец с винтовкой. Было в этом их шествии что-то неприятное, тягостное. И Василь не только сознавал это, но и ощущал всем телом, особенно спиной, затылком. Наконец не выдержал, сказал:

— Может быть, я один пойду?

— Не разговаривайте, делайте, что вам приказано, — последовал довольно суровый ответ.

Вышли из лесу на поляну, по хорошо натоптанной в жухлой осенней траве тропке двинулись к сторожке.

Их, должно быть, увидели из окна, потому что не успели переступить порог сеней, как дверь сторожки отворилась и навстречу им вышел… Василь в первую минуту глазам своим не поверил — навстречу им вышел сам Роман Платонович Боговик! Он был во всем военном, даже шинель внакидку на плечах, но Василь конечно же узнал секретаря райкома. По улыбке, по глазам узнал.

— Роман Платонович, здравствуйте! — обрадовался Василь.

— Добрый день, Василий Тимофеевич, — подал, как всегда при встречах, руку Боговик.

Видя, что задержанный — человек не случайный, здесь его знают, незнакомец, остановивший его в лесу и доставивший в сторожку, вытянулся, приложил руку к обычной, поношенной кепке, спросил у секретаря райкома:

— Разрешите идти нести дальше службу?

— Пожалуйста, пожалуйста… — улыбался Боговик, не скрывая радости, что видит Василя.

Человек снова направился в лес, а Боговик, обняв Василя Кулагу, вывел его из сеней.

— Пошли потолкуем, — сказал почти шепотом. — В лесничовке люди, нам лучше куда-нибудь отойти. Ну, что там у вас, в Великом Лесе?

— Да вроде бы ничего такого.

— Немцы были?

— Покамест нет.

— Молодцы вы с Иваном Дорошкой, молодцы, — похвалил секретарь райкома. — Догадались мосты сжечь.

— Это Иван посоветовал. Кстати, исчез он, как в воду канул. Вы случайно не знаете, где он?

— Почему же, знаю, — улыбнулся Роман Платонович. — Он выполняет одно очень ответственное задание.

— Какое задание?

— Этого я сказать не могу. Задание райкома партии.

— Вы его куда-то послали?

— Да. — Роман Платонович помолчал, потом добавил: — И вообще время военное, знать нужно только то, что необходимо. Остального лучше не знать.

— Вы так считаете? — даже остановился, посмотрел на Романа Платоновича — глаза в глаза — Василь Кулага.

— А вы что, — тоже остановился — они уже входили в лес — Роман Платонович, — не согласны со мной?

— Не согласен, — покачал головой Василь Кулага. — Человек должен знать как можно больше. Во всяком случае, стремиться к этому.

— Только не в военное время.

— В любое, в любое время!

— А если к врагу в руки попадешь?

— Это уже другое дело. Тайны, конечно, должны быть. Но нам, коммунистам, скрывать друг от друга…

— Всего знать нельзя. Да и не нужно. Каждый должен знать свое. И… давайте не будем об этом…

Роман Платонович чего-то недоговаривал — чувствовалось, переживал, винил в чем-то себя, не мог простить, что где-то сам был, да, видно, и другие, неосмотрителен, проявил мягкость, близорукость.

— И вообще… Война обнажила наши недостатки, показала, что мы порою делали не то, что надо было делать, — сказал с болью, с душевной мукой Роман Платонович, глядя не на Василя, а себе под ноги.