Борис Саченко - Великий лес

— Внимание! Внимание! — переводил он сказанное немцем. — Перед вами выступал комендант. Он сказал, что доблестная немецкая армия фюрера Адольфа Гитлера освободила вас от большевиков, принесла вам свободу. И вы, все до единого, обязаны помогать немцам устанавливать новый порядок. Кто не будет выполнять приказов коменданта и новых немецких властей, того ждет жестокая кара. В трехдневный срок сдать оружие, какое у кого имеется на руках, радиоприемники. Кто ослушается этого приказа — расстрел. По лесам сейчас шляется много красноармейцев и разных подозрительных лиц — большевиков, бывших советских служащих. Кто их пустит к себе ночевать, даст им есть или будет знать, где они находятся, и не заявит, того постигнет та же кара — расстрел или повешенье. Вредительство, саботаж будут караться также по законам военного времени. Еще в сентябре месяце были сожжены мосты, из-за чего ваша деревня и некоторые другие пребывали в безвластии до сегодняшнего дня… Мы разбираемся, кто сжег мосты, и виновные будут расстреляны…

Крючконосый замолчал, снова заговорил комендант:

— Ми не хочет стреляйт, кто нам служит. Ми буду стреляйт, кто не служит.

Повернувшись к крючконосому, опять заговорил по-немецки. Тот услужливо взялся переводить:

— Комендант говорит, что вам нужно выбрать сегодня старосту. Кого бы вы хотели иметь старостой? Называйте.

Толпа безмолвствовала, все глаза были опущены в землю: только бы не я, не меня…

— А может, кто-нибудь сам хочет быть старостой?

Это сказал тот, что был тоже в штатском, коротконогий и круглый, как колобок, с белой повязкой на рукаве. Крючконосый перевел немцу его слова.

— Я, я… — дважды кивнул комендант. — Кто сам желайт?

И требовательно обвел глазами толпу. Люди молчали, как воды в рот набравши.

— Что, нет желайт? — спросил немец. И вдруг поднял палец, прицелился им в кого-то: — Ты не желайт быть староста?

И в тишине люди услышали вдруг грудной, знакомый всем голос Порфира Рыкуля:

— Где уж мне старостой, стар я, хвори донимают… Пускай кто-нибудь помоложе.

— Кто помоложе? — не то ухмыльнулся, не то выказал подозрение немец.

— Апанас Харченя.

Люди не расслышали, кто назвал это имя. Даже не назвал, не произнес — выдохнул. Выдохнул как спасение для всех. И толпа вдруг зашушукалась, загомонила:

— Ага, он в сельсовете работал, все знает…

— Ему и карты в руки…

— Кто ест Харченья? Сюда! — уже приказывал немец, комендант.

Как затравленный зверь, ни жив ни мертв, бледный, словно полотно, весь дрожа, вышел, протиснулся сквозь толпу вперед Апанас Харченя, встал перед комендантом.

— Ты Апанас Харченья? — тыкал в него пальцем комендант.

— Я, — ответил, проглатывая комок в горле, Апанас.

— Корошо! Староста ест. Абер… Но… Нам нужен еще начальник полицай, — неторопливо говорил комендант. — Кто желайт быть сам начальник полицай?

— Я!

В первую минуту никто не понял, кто сказал, выкрикнул это слово. Стали озираться, переспрашивать друг у друга: кто, кто хочет быть начальником полиции?

— Сюда! — указал пальцем на место рядом с Апанасом Харченей комендант.

Расталкивая людей руками и плечами, к машине вышел тот, кого деревня уже более или менее знала, — примак Клавдии, то ли жены, то ли вдовы Пилипа Дорошки, Змитро. Рыжий, как звали его за глаза.

— Ты желайт быть начальник полицай? — спросил комендант.

— Да, я желаю!

— Кто ты ест?

— Я из раскулаченных, в тюрьме при большевиках сидел. Звать меня Змитро, фамилия — Шламак.

— Корошо, очен корошо! — смотрел то на Змитра, то на штатского с белой повязкой на рукаве комендант.

И, уже не спрашивая, согласны ли люди, чтобы начальником полиции был этот самозванец, который, считай, сам напросился, комендант что-то заорал, загорлопанил снова, срываясь на лай, по-немецки. Когда он кончил, крючконосый стал переводить:

— Староста и начальник полиции — это теперь новая власть в вашей деревне. Никого больше не слушаться — только немцев и их. Выполнять все, что прикажут. Виновные в невыполнении приказов будут доставляться в комендатуру и жестоко наказываться.

Хайль Гитлер! Старосте, начальнику полиции остаться, остальным можно разойтись по домам!..

Толпа задвигалась, загудела, — люди, радуясь, что их отпускают, торопливо, втягивая головы в плечи, расходились, разбегались с майдана. Иной на ходу спрашивал у соседа:

— Что это такое? — и опасливо озирался назад, где остались Апанас Харченя, Рыжий и немцы.