Борис Саченко - Великий лес

— Можно к вам? — спросила с порога.

— Отчего же, можно, конечно, — с готовностью ответил Иван Дорошка.

Женщина переступила порог, прикрыла за собой дверь, улыбнулась:

— Добрый день вам, Иван Николаевич.

И так посмотрела своими черными, глубокими глазами на него, Ивана, что он смутился: «Она меня знает, а я… Где я мог ее видеть, где мы могли встречаться?»

— Вы меня, конечно, не узнали?

— Нет, не узнал, — признался, словно прощения попросил, Иван.

— И не пытайтесь гадать, потому что мы с вами не знакомы. Я работала в Ельниках, учительницей. Звать меня Людмилой. Людмила Григорьевна Капуцкая. Немного знаю жену вашу, Екатерину Антоновну. И вас несколько раз видела на разных совещаниях…

И женщина вздохнула — радостно, с облегчением.

— Уф-ф, не ждала, что сразу вас найду. Не ждала…

Развязала платок домашней вязки, расстегнула пуговицы стеганки.

— Вы, видно, устали. Присаживайтесь.

— Охотно, охотно сяду…

Людмила Григорьевна придвинула себе табуретку и села. Еще раз глубоко и облегченно вздохнула.

— А у вас тут вроде и нет оккупации. Сельсовет работает, председатель на своем посту. А я шла и только зря беспокоилась — где вас искать?

— А у вас, в Ельниках, не так? — не то с сочувствием, не то просто чему-то своему усмехнулся уголками губ Иван Дорошка.

— У нас?.. У нас фашистские учреждения работают. Комендатура, полиция… Приказы разные порасклеены. Кто даст приют красноармейцу — расстрел. Кто пустит переночевать незнакомого человека и не заявит властям — расстрел. Кто имеет оружие и не сдает — расстрел… Словом, за все, что ни возьми, — расстрел. Нет-нет, вру, есть и другие меры — повешенье, уничтожение всей семьи…

— И что — это только угрозы? Или?..

— Что вы, какие угрозы! По далеко не полным подсчетам, уже больше ста человек расстреляно. Среди них женщины, дети…

— Только в Ельниках так злобствуют фашисты?

— Да нет, всюду, по всем деревням. Это вы счастливчики. Мосты сожгли, отгородились от мира и сидите как у бога за пазухой.

— Морозы прижмут, и у нас, пожалуй, не усидишь, — вздохнул с огорчением Иван Дорошка.

— Может быть… Все может быть, — согласилась с Иваном Людмила Григорьевна. — А потому… Не сидеть нужно, а бороться, бить гадов. — И тут же перевела разговор на другое: — Я от Боговика.

— От Боговика? — переспросил, не поверил Иван Дорошка. — Где он?

— Он недалеко от вас, от Великого Леса, — перешла на шепот Людмила Григорьевна. — И очень хочет с вами встретиться.

— Я тоже хочу его видеть. Давно хочу. Но как его найти? Он же в подполье.

— Я знаю, где он. И вас отведу. За этим и пришла, — смотрела на Ивана — глаза в глаза — Людмила Григорьевна.

— Когда?

— Да хоть сейчас… Конечно, если вы не заняты, можете пойти со мной.

— Я готов, — расправил плечи, прижал локтем винтовку Иван Дорошка.

Людмила Григорьевна встала, застегнулась на все пуговицы, повязала платок.

— Ну что ж, пошли.

И первая направилась к двери…

Когда-то, еще до свержения царя, вконец изверившись в здешних людях, пан Холявин, заботясь о сохранности своих лесов, привез откуда-то издалека, из чужих краев, троих мужчин-здоровяков, как говорили — братьев. Построил в лесной глуши каждому из них хаты, выдал по охотничьему ружью, паре собак. И приказал: никого без его разрешения в лес не пускать: ни по дрова, ни по грибы-ягоды.

Новые панские лесники взялись за дело старательно. Не было в округе человека, который бы поехал или пошел в лес и не попался на глаза кому-нибудь из братьев-чужаков. Да вот беда: люди не понимали, почему их задерживают, чего от них хотят, потому что не могли договориться: братья не знали здешнего языка, а крестьяне — того, на котором говорили новые панские лесники. Пришлось самому пану быть толмачом во всех спорных случаях — он, как обнаружилось, один знал оба языка. И когда до крестьян наконец дошло, чего от них требует пан, зачем поселил в лесу лютых чужаков, те забеспокоились. Не привыкли лесные люди платить и за дрова, и за ягоды, и за грибы. Встретятся двое, трое — и пошли обсуждать новую панскую тяготу. Известно, первая реакция у всех была одна — никого не слушаться, делать все так, как велось издавна. Лес, мол, от бога, и все, что в лесу, — всехнее, а не панское. Мало ли что пан выдумает, в своем дворце сидя, а ты слушайся?.. И как ходили, ездили в лес за всем, что, бывало, понадобится, так и продолжали ходить и ездить. Но мужичья непокорность натолкнулась на одержимое усердие пришлых лесников. Не только днем нельзя было показаться в лесу без риска быть задержанным, но и ночью. Ловили лесники и мужчин, и женщин, и детишек, отнимали топоры, пилы, лукошки и ведра, а потом гнали пойманных, как преступников, через всю деревню на панский двор. Люди возмущались, плакали, кляли лесников, те злились, что никто их не хочет понять, пан же безжалостно наказывал каждого нарушителя. Людское терпение было на исходе. А тут железную дорогу стали в Гудов прокладывать, понаехало в окрестные деревни разного люда — и каторжников, и острожников, и «сицилистов», и еще бог знает кого. Услыхали приезжие о пане Холявине и его лесниках — смеяться, трунить над местными начали: «Ха-ха, и не придумаете, что с ними делать? Ладно, поможем!» И помогли: подстерегли как-то одного из лесников, самого старшего и самого лютого, дуб толстенный, в несколько обхватов, надрезали, пилу вынули, а в надрез клин вогнали. И туда, в этот надрез, лесниковы мужские доблести запихнули, а клин — выбили. Благим матом орал лесник, пока от крика да от боли не испустил дух. Братья, узнав про страшную смерть старшего, назавтра же драпанули из пущи, словно их тут и не было, даже, слух был, никакой платы с пана за свою преданную службу не взяли.