Борис Саченко - Великий лес

Так настраивало людей не только то обстоятельство, что в Великий Лес не могли проехать немцы, но и то, что в деревне работали сельсовет, правление колхоза — словом, была советская власть. Случись что — есть куда обратиться, есть кому заступиться и защитить. Ивану Дорошке и Василю Кулаге люди верили. Да и как было не верить, если все видели, своими глазами видели, как смело расхаживали они по деревне с винтовками, заглядывали то к одному, то к другому в хаты. И разговоры, разговоры вели с людьми. О чем? Не все, далеко не все знали, о чем они могли разговаривать с тем или иным из сельчан. Однако догадывались. Да и на чужой роток не накинешь платок — из уст в уста передавалось, о чем, например, говорили председатель Совета и председатель колхоза с Адамом Зайчиком и Матеем Хориком., как стращали судом Евхима Бабая за то, что уклонился от мобилизации, что бегал немцев встречать хлебом-солью и другим приказывал, вынуждал то же самое делать…

Кончилось вёдро, пошли затяжные осенние дожди с ветром и стужей. Дороги раскисли, размякли, вода стояла даже там, где, казалось, никогда ее не было. Что уж говорить про гать в Замостье. И в сухие, погожие осенние дни пройти там было нелегко. Теперь же — сплошное черное месиво, непролазная грязь. Хоть ты плот вяжи и на нем переправляйся. Если раньше кое-кто еще сомневался: а вдруг немцы все же, несмотря на разрушенные, сожженные мосты, приедут, заявятся в Великий Лес, то теперь уже все без исключения поверили — пока не ударят морозы, пока не прихватит дороги, врага можно не ждать. И хотя с фронта вести приходили далеко не радостные, Великий Лес жил надеждой. Надеждой на лучшее.

Просто с лица спал, почернел от злости Евхим Бабай… Да не видно было, чтоб и Адам Зайчик, Матей Хорик так уж радовались. У Матея Хорика, положим, вроде и причина была для дурного настроения — дочь, Надя, воротилась вместе с Хомкой откуда-то, поговаривали, от самого Днепра… И не такая, какой уходила с коровами, а очень уж нелюдимая, мрачная, и все плакала, плакала. Но что именно стряслось с нею в дороге, никто не знал, даже отец с матерью. У Хомки пытались расспрашивать — ничего не говорил, не признавался колченогий черт.

Пронесся слух, будто и Апанас Харченя вернулся домой. Да такой худющий — кожа да кости.

Долго не было, не возвращались что-то Базыль Романюк и его помощник Федька. Как погнали колхозных лошадей, так словно в воду канули. Но в один прекрасный день объявились и они. И прямо к Василю Кулаге: так и так, задание выполнили, лошадей отогнали в глубокий тыл, куда-то под Тулу. И сдали в надежные руки, даже справка у них имеется. И Василь Кулага благодарил Базыля Романюка и его помощника Федьку, молодцы, дескать, их не забудут и наградят, вот только немцев прогонят с земли нашей…

Знали люди, верили — настанет время, когда немцев на нашей земле не будет. Настать-то настанет, а вот когда — этого с уверенностью никто не мог сказать.

И шли, шли то поодиночке, то целой гурьбой к тому, кто с дальних дорог домой возвращался. И расспрашивали, обо всем-всем расспрашивали: и что сам видел-пережил, и что от добрых людей про врагов-немцев слыхал, И вообще какие они, немцы, собой, что едят, как одеты, что у них за оружие?

И никто не забывал, всяк спрашивал: не видел ли в пути кого из своих, односельчан, может, брата где встречал, или мужа, или сына?..

Потому что не было, не было от тех, кого мобилизовали на фронт, вестей никаких…

И глаза светились у людей, когда вопрос задавали, вдруг видел кого, встречал на дорогах, вдруг скажет, обнадежит?..

Не встречал, не видел среди убитых — и в этом уже была надежда.

Надеждами, ожиданием жил в те дни Великий Лес.

Не было, пожалуй, в деревне ни одного человека, который бы чего-то не ждал, на что-то не надеялся…

А оно, то, чего ждали, на что надеялись, медлило, задерживалось где-то, все не приходило и не приходило…

Ожиданием, надеждой жили в те дни не только Иван Дорошка, Великий Лес, Полесье. Ожиданием, надеждой жили в те дни все советские люди, где бы они ни были, — вся необъятная наша страна…

… Эту немолодую, по-крестьянски одетую женщину, что шла, одолевала песчаные наносы, направляясь к сельсовету, Иван Дорошка заметил, когда она была еще на той стороне улицы, у колхозной конторы. Заметил и, замерев у окна, не сводил с нее глаз: «Кто бы это?» По тому, как забилось, захолонуло вдруг сердце, решил: женщина идет не просто так, она несет какие-то известия. Важные, очень важные известия. «От кого?.. С женой, с детьми что-нибудь?.. А может… от Боговика?..» Не выдержал, поднялся из-за стола, за которым, почти не заглядывая в свою боковушку, просидел почти все эти дни, благо столы пустовали, никто из сельсоветских работников на службу уже не ходил, да Иван и не настаивал, чтоб ходили, — закинул за спину винтовку. Хотел было пойти навстречу женщине, но почему-то не сделал этого — стоял в нерешительности. Женщина между тем была уже возле сельсовета, отворила дверь в сени, потом, почти сразу же, — в большую сельсоветскую комнату.